Завтрашний день объявлен нерабочим. Во-первых – прошли две положенные по полевым геологическим законам недели, во-вторых – у Таньки именины. И это, конечно, главное. Весь отряд сегодня ходит с таинственными и озабоченными лицами – понятное дело – каждому из шести бородачей хотелось бы преподнести в подарок нашей королеве что-нибудь такое, чтобы ахнула не только она, но и собратья по сильному полу. А что неожиданное можно отыскать на дне рюкзака, если небольшая горстка людей уже почти отработала полевой сезон, провела в полном отрыве от цивилизации на отрогах глухого Сетте-Дабана четыре месяца? Тут не только каждая захваченная с собой безделушка примелькалась, но, кажется, даже все сколько-нибудь примечательные истории не раз пересказаны. Так что надеяться можно лишь на свою находчивость да щедрость здешней тайги и окрестных гор.
А всем ох как хочется подарить Таньке что-то необычное…
И каким ветром занесло в геологию такую красавицу?’ Волосы – золотое облако над головой. Войдёт в палатку – будто всю изнутри осветит. Глазищи огромные, серо-голубые – сапфировые, как определил наш минералог Сергеич. И фигурка – словно у балерины. Кажется – под рюкзаком сразу пополам сломается. Впрочем, полновесный рюкзак ей за лето ни разу поднять не дали – жалели. Могли на этот раз себе позволить – одна красотка среди шестерых здоровых парней. А вообще-то в полевых партиях такие не приживаются. Тут остаются «рабочие лошадки» – не так ладно скроенные, но зато крепко сшитые. В тайге, как говорится, с лица воду не пить. Гораздо важнее, чтоб геологиня могла положенную ей норму образцов из маршрута принести, палатку поставить, лошадь навьючить.
А Танька без подкрашенных ресниц и напомаженных губ ни в один маршрут не вышла. Хоть и посмеивались поначалу мы над ней, но красота – великое оружие, и ею-то подсекла нас студентка под корень. Особенно Саньку, моего однокурсника и соседа по общежитию, а в данный момент – практиканта-дипломника. Крутился он вокруг неё больше всех, помогал разбирать образцы, норовил попасть в один маршрут, звал ловить хариусов. Но … безуспешно. Наша принцесса его никак не выделяла, а лишь посмеивалась: «Куда же я с тобой пойду, ты же плавать, Санечка, не умеешь, а речки вброд переходить надо. Кто кого из нас спасать будет?..»
Но Санька надежды не терял. Естественно, к завтрашнему дню ему нужен был самый лучший подарок, и он просто не находил себе места. Наблюдая за ним, я потихоньку посмеивался: у меня уже было что вручить Таньке. Вчера утром, идя к речке умываться, я неожиданно наткнулся в зарослях тальника на маленького зайчонка-листопадника. Он ещё почти не умел бегать, и поймать его было делом минуты. Теперь этот самый зайчонок сидел в пустом ящике из-под тушёнки и ждал своего часа. Я потихоньку стащил у Таньки голубую капроновую ленточку и сделал из неё огромный бант. С бантом на шее зайчонок будет просто неотразим. Представляю, как, увидев его, Танька всплеснет руками и выдохнет свое любимое: «Прелесть!» А после праздничного ужина мы вместе унесём его в лес и выпустим …
Хитровато улыбался старший геолог Костя, который наверняка сумел потихоньку испечь своё фирменный пирог с голубикой и сгущёнкой. Загадочно и уверенно посвистывал Сергеич. Невозмутимо сидел над полевым дневником начальник отряда Егор Степанович. И лишь два человека бродили по лагерю будто неприкаянные – Санька и Николай, молодой специалист.
Танька, сославшись на усталость, ушла в свою палатку, пообещав, однако, быть завтра «в боевой форме и праздничной раскраске». И тут Саньку, наконец-то, озарило. Он решительным шагом направился к Егору Степановичу, отозвал его в сторону и принялся в чём-то убеждать. Вскоре начальник закивал головой, соглашаясь, потом замотал ею отрицающе. Санька чуть погрустнел, в чём-то уступая ему. Затем, подхватив под руку Николая, Санька подвёл его ко мне и посвятил в свой план:
– Слушайте, парни. Месячишко назад я на Водопадную кварцевую жилу засёк. Рудной минерализации – никакой, но зато полно друз хрусталя. Часик покрошить ее молотком – таких образчиков можно накопытить! Сам видел – кристаллы с палец! Что нам пять вёрст, расстояние, что ли? Так, вечерняя прогулка по свежему воздуху … Шеф одного не пускает. Рванём втроём! Завтра Таньке подарить …
– Конечно, пошли, – обрадованно подхватил Николай.
– Ну, за компанию можно, – согласился и я.
Через несколько минут мы с рюкзаками и самыми крепкими молотками, прихватив на всякий случай пару карабинов, зашагали по берегу Восточной Хандыги, протекавшей неподалеку от нашей базы и терявшейся за зубчатой стеной синеющих гольцов.
Воды в речке было немного, и мы без всяких осложнений, подняв голенища болотных сапог, перебрели её километрах в трёх ниже лагеря, прямо против устья ручья Водопадного.
Как и обещался, меньше чем за час Санька вывел нас к жиле. Она светилась в тёмно-серой отвесной стене алевролита, как желтовато-белое брюхо огромного тайменя. Внизу, у подножия обнажения, громоздились обрушенные водой, солнцем и морозами глыбы кварца, изъеденные полостями. Со стенок этих полостей-занорышей и сверкали гранями прозрачно-водяные кристаллы.
С азартом охотников, настигших добычу, мы дружно застучали молотками. Каждый удачный разлом камня мог принести неожиданную находку, таившуюся внутри куска кварца. Время от времени это случалось, и тогда в перестук молотков вплетался чей-то возглас восхищения.
Саньке повезло больше всех. Отпихнув поначалу ногой невзрачную глыбу сероватого цвета, он все же ударил по ней несколько раз молотком. Глыба раскололась на две половинки, вскрыв в своей сердцевине большой занорыш, внутри которого вдруг ярко полыхнули густым фиолетовым цветом пять кристаллов-близнецов размером с карабинный патрон.
– Аметист! Аметист! – заплясал на месте от радости Санька. – Вот это да, братцы! Вот так удача!
– И впрямь аметист, выставочный образец, – подтвердил Николай. – Везёт же людям… Сразишь завтра Танюху наповал. Кстати, по поверьям древних, аметист – он от пьянства предохраняет, так что сей дар Сергеичу больше бы подошел.
– Ничего, перебьётся твой Сергеич, в крайнем случае, ампулу вошьёт, это надёжнее, – крутил в руках аметистовую друзу счастливый сияющий Санька.
А у нас с Николаем как-то сразу пропало желание крушить глыбы. Всё было ясно, как с прыжком в длину Боба Бимона на недавней Олимпиаде: во второй раз такое произойдет лишь в следующем столетии…
Николай достал сигареты, присел на камень. Я тоже опустился на осыпь и начал складывать в рюкзак образцы, отбрасывая самые невыразительные, чтобы не тащить лишнего груза. Через пару минут этим делом занялся и Санька, наконец-то справившийся с распиравшим его восторгом удачливого кладоискателя. Аметистовую друзу он положил поверх остальных образцов – чтобы не повредить, а к тому же сунул в двойной матерчатый мешочек для проб.
Теперь, остыв от азарта, мы все как-то разом заметили, что на горы быстро опускаются сумерки. Осенний день в Южной Якутии недолог, а стрелки часов уже приближались к восьми.
– Давайте, ребята, побыстрей, – заторопил Николай. – Надо бы речку засветло перейти, а то залетим сослепу в яму…
Закинув за спину карабины и получше укрепив потяжелевшие рюкзаки, мы быстро зашагали вниз по распадку. Когда подошли к Восточной Хандыге, показалось, что шум её перекатов как-то изменился, стал чуть громче. И словно в подтверждение, Николай произнёс вслух:
– Парни, слышите? Перекаты-то, кажется, заговорили! Не прибыла ли водичка?
– Откуда ей взяться! – возразил Санька. – Дождей уже неделю нет, ледники все стаяли. Просто, вечером любой шум слышится лучше.
Определить в сумерках на глаз – поднялся ли уровень – было сложно. Постояв несколько минут на берегу, мы решили, что если вода и прибыла, то сантиметров на десять. В этом ничего страшного нет – даже сапоги не зальёт. Тем более что в каких-то ста метрах заманчиво темнел противоположный берег с обжитым лагерем, а перспектива ночёвки под открытым небом на нашей стороне в осеннюю ночь не очень-то улыбалась.
Но, как говорится, бережённого Бог бережёт, поэтому мы, на всякий случай, решили переходить речку не поодиночке, а цепочкой, держась друг за друга.
Первым в поток шагнул Николай, за ним – я, последним – Санька. Десяток метров всё шло нормально – холодные струи упруго огибали поднятые голенища высоких болотных сапог и лишь бессильно пенились и леденили ноги сквозь резину. Но ещё через несколько шагов мы поняли, что вода поднялась довольно ощутимо, видно, где-то далеко в верховьях всё-таки прошел дождь. Белая пена кипела возле самого верха голенищ, и стало ясно, что сухими нам на тот берег не перебраться. Впрочем, за нынешний сезон, проведённый в постоянных переходах через горные ручьи и речки, мы невольно купались подобным образом множество раз, и это не считалось особым приключением. Только, чем ближе подступала осень, тем неприятнее становились такие водные процедуры. И всё-таки лучше было прийти в лагерь с мокрыми сапогами и штанами, переодеться и залезть в тёплый спальник, чем дрожать долгую холодную ночь у костра.
– Ну что, парни, купаемся? – повернулся к нам Николай.
– Придётся, – разом вздохнули мы с Санькой.
Ещё через пару метров леденящие струи хлынули в раструбы поднятых голенищ, обжигая ноги. По всему телу пробежал озноб, но одновременно каждый непроизвольно отметил, что разом потяжелел десятка на два килограммов и стал заметно устойчивее. Мы медленно двигались вперёд, теперь уже крепко держась за протянутые друг другу руки и подаваясь всем телом навстречу потоку, стремясь уравновесить его бешеную силу. Дело, кажется, пахло не только мокрыми ногами. За лето нами прочно была усвоена аксиома горных рек: если вода дойдет до пояса – в ней не устоять даже Гераклу, собьёт с ног и потащит. И не дай бог за что-нибудь зацепиться. Говорят, год назад в этой самой Восточной Хандыге один мастер спорта по плаванью, устроившийся на сезон к геологам подзаработать, попал как раз в такую ситуацию. Он случайно подделся воротником кожаной куртки за подводную корягу, не смог отцепиться и захлебнулся. А ведь запросто переплывал родную Волгу…
Все произошло гораздо раньше, чем мы ожидали. Катящийся по дну и не видимый с поверхности большой валун ударил по ногам Саньку. Он вскрикнул и повалился, резко отбросив мою руку. Я тоже потерял равновесие и машинально дёрнул Николая. Наша цепочка разорвалась, и мы один за другим рухнули в воду. Она ошпарила, сдавила безжалостными тисками грудь, виски, закружила, поволокла, стараясь прижать ко дну, измочалить о зубатые «щётки» перекатов.
Удивительно, но у меня так и не возникло чувства страха. Видимо, для этого просто не оказалось времени. Мозг работал чётко, мгновенно выдавая решения. Вынырнув, я сразу определил направление к берегу и поплыл. Впрочем, плаванием это передвижение было назвать трудно. Невольными союзниками злобного потока стали карабин и рюкзак с образцами, тяжёлые сапоги и намокшая одежда. Освобождаться от всего этого было некогда – счёт шёл на мгновения, и этих мгновений явно бы не хватило, чтобы снять хорошо подогнанный и дополнительно закреплённый завязками на груди рюкзак или расклиненные мокрыми портянками сапоги. А карабин я просто обязан был вынести на берег, если до него доберусь, поскольку утрата боевого оружия приравнивалась к преступлению.
Я выбрасывал на миг из бурлящих струй голову, делал один-два вздоха наполовину с водой и, уходя к самому дну, изо всех сил грёб руками, пытаясь одновременно отталкиваться ногами от катящихся камней и скалившихся зубов сланцевых «щёток». Оказалось, что такой метод передвижения приемлем, во всяком случае – берег медленно приближался. До него оставалось каких-то двадцать шагов, но пока я преодолел треть из них, мимо пролетело метров пятьдесят галечной косы.
«Ерунда, доплыву, доплыву», – мысленно твердил я себе, стараясь рассчитать силы, которых как будто должно было хватить.
До берега оставалось десять метров, восемь, пять… Ещё немного – и победа. Но я вдруг оказался напротив устья большого ручья, впадающего в речку. Его пенная струя злобно толкнула в грудь, хлестнула волной в лицо, заставив закашляться, развернула и отбросила назад на несколько метров. Что бы значили эти метры на моей родной Лене, а здесь они могли стать роковыми.
В мозгу полыхнула злость. «Неужели придется захлебнуться, утонуть в этой жалкой речонке, которой и на приличных картах-то потом не найдут! Нет! Врёшь! Доплыву! Я – счастливый, я – удачливый. Не зря же мне на вечеринке перед полем достался единственный пирог-сюрприз с углем… Зубами буду за дно цепляться, но выползу. Врёшь…»
И снова руки зло отбрасывают воду назад, а рот ловит, ловит спасительный воздух. И всё ближе, ближе берег, хоть всё короче и короче мои нырки, и (я – счастливый!) нет больше впадающих ручьев …
И вот, как мезозойский ящер, я медленно выползаю на чёрную гальку, тяжело падаю на неё. В голове стучит только одна мысль: «Что с ребятами? Что с ребятами?..»
Поворачиваю лицо направо, не в силах его поднять и царапая о камни. Вижу Николая. Он стоит на четвереньках на берегу чуть выше меня по течению. Его корёжит от рвоты, вода хлещет изо рта.
«Молодец, выплыл!» – радуюсь и поворачиваю голову в другую сторону, по-прежнему не в силах шевельнуть другими частями собственного тела. И снова ликую. Санька лежит на косе, метрах в двадцати ниже меня. Ноги его в воде, но голова и грудь на суше. Он не шевелится, но раз сумел выползти, значит – жив!
Не переставая краем глаза наблюдать за Санькой, я, наконец, медленно переворачиваюсь на спину и с трудом поочередно поднимаю вверх ноги, чтобы вылить воду из неимоверно тяжелых сапог: иначе мне не встать.
Сапоги становятся легче, но тут я боковым зрением вдруг замечаю, что Санькина голова начинает безвольно скользить по гальке, сползая в воду – его стягивает течением. Непонятно откуда взяв силы, вскакиваю, падаю, снова вскакиваю и неуклюжими прыжками, едва сохраняя равновесие, устремляюсь к нему. Сзади, тяжело храпя, бежит Николай. Мы хватаем Саньку уже в воде, оттаскиваем от неё на пару метров и валимся рядом.
Теперь начинает полоскать меня. Я отползаю в сторону и в перерывах между скручивающимися спазмами вижу только плывущие куда-то у самых глаз чёрные камни да слышу голос Николая:
– Санька! Санька! Ты живой? Санька!
Проходит несколько минут. Я с трудом сажусь на гальку возле Николая, который держит на коленях Санькину голову и трясёт ее. Но вот посиневшие Санькины губы разжимаются, и он начинает шептать:
– Не плачь, Танечка. Не плачь … Я сейчас… я сейчас …
Мы с Николаем переглядываемся и понимаем друг друга без слов: Санька бредит. А он вдруг открывает глаза, поворачивает голову к откосу, долго куда-то всматривается и непонимающе спрашивает нас:
– А она где? Где Танька? Она же там была, вон там… Кричала мне…
Какое-то время мы пытаемся окончательно прийти в себя. Через пару минут Санька начинает вспоминать:
– Плыву я … до берега ещё далеко, а сил нет, нахлебался. Чувствую – не дотяну… В глазах кружится, темнеет. А потом и вовсе всё чернотой залило… И вдруг посветлело. Вижу берег, склон вон тот, а на нём – Танька. Бегает и плачет. И меня зовёт, руки тянет… И так я к ней рванулся! А потом опять всё почернело. Очухался вот… мордой в гальке…
– А я мать вспомнил, пока плыл, – тихо вздыхает Николай. – Она бы у меня совсем одна осталась, старенькая. Нельзя мне было сегодня здесь… Поэтому, наверно, и выплыл…
– А я – пирог с углём…
– Какой пирог? – настороженно оборачиваются ко мне оба. – Ты что? Ты… в норме?
– Помнишь, – обращаюсь я к Саньке, – как прошлым летом всем курсом пирожки пекли? Из трехсот штук один сделали с углём и решили, что он достанется самому счастливому…
– А-а… помню, – наконец-то догадывается Санька. – Выходит, не зря он тебе достался…
Мы развели костер – выручили залитые парафином спички – не спеша обсушились и договорились никому не рассказывать о происшествии: и от шефа нагорит, и праздник завтрашний будет испорчен.
Подходя к лагерю, мы старались держаться этакими бодрячками: ну, чуть задержались, а почему бы, в конце концов, не погулять подольше вдоль вечерней речки! Однако у самих палаток натянутые на наши лица нейтрально-благодушные маски мгновенно слетели. В лагере явно что-то произошло. У большого костра бестолково суетился с вёслами в руках Костя, а рядом Сергеич торопливо накачивал насосом резиновую лодку. Из Танькиной палатки доносился нервный крик, она что-то громко доказывала возражающему ей Егору Степановичу.
Увидев нас, Сергеич пнул ногой насос, облегченно сел на обрубок бревна и выдохнул:
– Явились. Слава богу. Мать вашу!.. Идите, успокойте эту истеричку. Часа три уже горит как огонь, температура все сорок, и твердит: «Беда, беда! Саньке плохо! Спасать его надо!..» А потом вот лодку заставила накачать. Кричит: «Не поплывете вы – сама поплыву!..» Чтоб вас всех, студентов!..
Санька метнулся к палатке, но навстречу ему шагнул из неё начальник отряда и остановил предостерегающим жестом:
– Тише! Уснула, фантазерка, мать её… Как отрубилась – на полуслове. И температура, вроде, спала. Навела тут паники… Присмотреть бы за ней до утра надо. Кому-то… Может ты, Ромео? – он насмешливо-ревниво глянул на Саньку. – За ночные рандеву надо платить… Тем более таким экзальтированным особам…
Не поддержав тона, мы все втроем гуськом прошли в Танькину палатку и сели на скамью напротив её нар. Она лежала в спальнике, заботливо застегнутом Егором Степановичем до самого подбородка. В полумраке светилось побледневшее лицо, очерченное рассыпанными по тёмно-зелёному брезенту прядями волос, казавшимися ещё золотистее и красивее в свете свечи. Дышала наша Кассандра уже спокойно, глубоко и ровно. Веки её с остатками размазанной туши тихо подрагивали.
Санька осторожно снял сырой рюкзак, развязал его и достал аметистовую друзу. На стенках палатки заплясали отраженные гранями фиолетовые блики. Санька долго вытирал пальцами мокрые кристаллы, а потом поставил друзу к самому Танькиному изголовью.
Будто что-то почувствовав, она глубоко вздохнула, и вдруг на краешках её губ засветилась лёгкая улыбка.
