Среди моих поэтических сборников «Красный ангел» оказался третьим по счёту и, наверное, одним из самых особенных. Почему? Во-первых, он вышел почти сразу после отмены цензуры, и я включил в него стихи, которые давно не мог напечатать. А во-вторых, художник Борис Васильев, тоже вдохнувший воздух свободы, сделал для книги такую обложку, что совсем недавно повергла бы в ужас партийных идеологов и цензоров. «Дядя Боря», как все его звали в редакции якутской «Молодёжки», изобразил на сборнике меня самого в форме офицера русской армии, можно сказать, белогвардейца…
Маленького роста, худощавый, с оттопыренными ушами-локаторами и негромким голосом, он в свои пятьдесят лет, несмотря на отпущенные для солидности усы, был больше похож на подростка с грустным взглядом. Но если Дядю Борю что-то радовало или по-хорошему удивляло, на лице его мгновенно появлялась добрая притягивающая улыбка, а глаза вспыхивали внутренним светом, который просто нельзя было не заметить. Порой в этих тёмных раскосых глазах начинали радостно и лукаво плясать чёртики ‒ он мог быть ироничным, даже немного насмешливыми, но злым ‒ никогда. Прекрасный портретист и шаржист, Борис Васильев стал с годами, можно сказать, талисманом «Молодёжки». Закончив художественное училище в середине 60-х, он пришел на работу в газету и не изменил родной редакции до конца своих дней, только превратился с годами из просто Бори в Дядю Борю. Поскольку с семьёй у него не сложилось, «Молодёжка» фактически заменила её.
Удивительное дело, но, не имея собственного угла и получая самую маленькую зарплату в редакции, Дядя Боря всегда выглядел аккуратно и стильно, даже с неким пижонским шиком художника ‒ шнурок с зажимом на шее вместо галстука, карманные часы на цепочке, редкая в ту пору плоская фляжка во внутреннем кармане модного пальто, из которой он предлагал сделать глоток всем, к кому был расположен. Никто никогда не видел на нём несвежей рубашки, помятых брюк или нечищеных туфель, хотя все знали, что он иногда неделями, а то и месяцами спал на рабочем столе в редакции, где из благоустройств было только центральное отопление.
Боря появился на свет в нерадостном 1941 году, в самом начале войны, и не успел увидеть своих родителей. Когда он немного подрос в детском доме, воспитатели рассказали, что отец Бори был артиллеристом-зенитчиком и погиб в неравной схватке с несколькими немецкими «Юнкерсами». Не пережила войну и мать. Эти потери, конечно, оставили в детском сердце горький след, который не зарос до конца и через многие годы. Даже разменяв четвёртый десяток, Боря не мог вспоминать о родителях без слёз.
В детдоме он постоянно забивался куда-то в дальний угол, доставал обрывки бумаги, которые удавалось раздобыть, и выплёскивал в бегущих из-под грифеля линиях порывы трепетной души мальчишки-подранка. Рисовал с утра до позднего вечера, и когда окончил школу, путь у него оставался один ‒ в художественное училище. Понятно, что в трудное послевоенное время в детском доме якутской глубинки неоткуда было взяться разноцветным карандашам или краскам, и Боря рисовал огрызками простых карандашей. В училище какие-никакие краски появились, но он остался верен чёрно-белой графике и в студенческие годы, и после получения диплома.
Имея в газете такого художника, можно было не волноваться, когда не оказывалось на месте фотографа ‒ Дядя Боря мог отправиться с журналистами на любой срочный репортаж или даже на комсомольскую конференцию и по возвращению выложить на стол редактора полдюжины, а то и больше, готовых рисунков. Ему стоило только посмотреть на человека, взять в руку карандаш – и через минуту был готов точный портрет. Так же мгновенно он создавал шаржи, схватывая и утрируя самые главные черты лица и фигуры, по которым любой персонаж тут же узнавался. Легко мог посмеяться и над собой, к примеру, на двойном портрете с Генсеком Брежневым, на котором Леонид Ильич якобы оставил на память автограф «Другу моему по Малой Земле Дяде Боре от Лёни».
Он мог легко сшаржировать знаменитую картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», посадив себя на место писца и заменив классических персонажей журналистами «Молодёжки», которые решили обратиться по какому-то поводу к начальству.
Если собрать подобные рисунки, которые Борис Васильев с лёгкостью раздаривал изображённым на них людям, то можно было бы создать целую галерею прекрасных юмористических работ. Недаром на конкурсе лучших художников-шаржистов Дальнего Востока он занял второе место, уступив первое только именитому иллюстратору московского «Крокодила». В Якутии же Борис, несомненно, был лучшим в своем жанре.
С особым удовольствием и очень серьёзно Дядя Боря работал над рисунками к стихам, что в газете, в силу её жанра, выходили не так уж часто. Он прекрасно знал и любил многих поэтов ‒ и классиков, и современников, но самым близким был Сергей Есенин. Помню, один из своих редких отпусков с выездом Боря потратил на то, чтобы добраться из далёкой Якутии в Константиново и вдоволь побродить по есенинским местам и тропинкам. И конечно же, порисовать их. У нас же, молодых тогда поэтов, он безошибочно выделял лучшие стихи и строчки, и именно они превращались в иллюстрации для литературных страниц. А ещё Дядя Боря любил геологов, и отработал с ними во время отпусков несколько полевых сезонов в Заполярье. Однажды, при заполнении какой-то анкеты, на вопрос о политических предпочтениях он ответил замечательной фразой: «Был в трёх партиях, все ‒ геологические…»
В годы его молодости в Советском Союзе, в том числе и в Якутске, существовали очереди на бесплатное жильё, и людям его давали, правда, после многолетнего ожидания. Боря как послевоенный сирота должен был получить квартиру по льготному списку, но она не появилась у него ни через десять лет, ни через двадцать ‒ застенчивого, не умевшего постоять за себя художника отодвигали более настойчивые и расторопные. А потом Советский Союз рухнул, и очередь потянулась ещё медленнее. Как говорил редактор «Молодёжки» Александр Васильевич Петров, «Боря любил свой город, но город не отвечал ему взаимностью». К слову, именно в семье Александра Васильевича Дядя Боря и жил последние два десятка лет, перекочёвывая на редакционный стол только на время или после загулов ‒ была у него такая слабость, свойственная многим художникам.
Дядя Боря всё-таки получил свою квартиру в самом начале «лихих девяностых», что по тем временам было просто чудом. Но чудом запоздалым ‒ он был тяжело и неизлечимо болен. На работу Боря тогда уже не ходил, но ко мне он относился хорошо и обрадовался, когда я попросил его сделать обложку для нового сборника стихов с условным пока названием «Красный ангел». Передав Боре рукопись, я ни слова не сказал, что хотел бы увидеть на обложке, оставив выбор за ним и зная, что он, как всегда, сам найдёт главный образ. Через какое-то время Боря позвонил мне и сказал слабым голосом, что обложка готова – можно забрать и передать в издательство, если, конечно, устроит его работа. В том, что обложка будет хорошей, я не сомневался, но, конечно же, мне было интересно, что изобразил на ней Боря. Я, естественно, более всего был готов увидеть ангела в той или иной ипостаси, но никак не ожидал, что с Бориной обложки на меня глянет… мой собственный портрет в мундире белогвардейского офицера. Ангел ‒ да, он тоже был, но на обратной стороне обложки ‒ в виде трубящего в горн красного херувима на белом силуэте того же офицера ‒ как раз там, где находится сердце. И ещё один маленький ангел оказался на месте точки над i в названии книги.
Прочитав удивление в моих глазах, Боря произнёс то, о чём я уже сам догадался: «Белая элегия»…
Надо сказать, что впечатлившую художника «Белую элегию» я не высосал из пальца. Однажды, ещё во время студенчества, пути-дороги завели меня в небольшое российское село с единственной улицей, вытянутой пунктиром дворов вдоль реки. Село как село, только на въезде и на выезде из него оказалось две братских могилы ‒ одна ухоженная, со звездой на столбике и металлическими венками, а другая едва обозначенная, со старым безымянным крестом. Как рассказал местный дед, в гражданскую войну, как раз в середине села, «схлеснулись красные и белые, побили немалое число друг друга и разошлись в разные стороны, унося убитых и раненых». Так и появились две братские могилы на окраинах. «Што примечательно, ‒ заметил дед в конце рассказа, ‒ и те, и другие кричали одинаково: “Вперёд, за Россию!..” Я хоть и малец был совсем, но запомнил…»
После той поездки я не раз мысленно возвращался к поразившей меня истории, и однажды вечером она выплеснулась в строчки…
В море уходил белый пароход,
Белый.
В бездну уносил гвардии оплот
Белой.
Я глядел назад, вытирал глаза
Неумело.
И по небу плыл лебединый клин
Белый.
А последний бой, он всегда со мной
Будет.
Как это понять, как это принять,
Люди?
Поднимал я взвод, я кричал:
«Вперёд! За Россию!»
И навстречу – взвод. И кричит:
«Вперёд! За Россию!»
Русь в атаку шла, Русь у нас была
Разной.
Только кровь у нас, как у них, цвела
Красным.
Русь навстречу шла, красный флаг несла,
Пела.
Только полегла, как и мы, в снегах
Белых…
Лебединый клин из чужих долин
Возвратится.
Белый пароход к дому приплывёт
Белой птицей.
Только белый клин, наш разбитый клин
Не вернётся,
Посреди чужбин горечью судьбин
Обернётся.
Что касается «Красного ангела», то это стихотворение появилось позже, когда я в очередной раз попытался представить, что же станется с моей душой, столь долго жившей в атеизме, когда она отлетит на небо…
На краю простуженной Вселенной,
Еле слышно крыльями шурша,
С берегов заледеневшей Лены
Вознесётся русская душа.
Обогнув морозы и туманы,
В небесах найдёт она окно.
И омоет белым гулом раны,
И снегами причастится, но
В рай её, советскую, не пустят,
В ад не вторгнут – нет таких грехов,
И удержат алый сгусток грусти
Только крылья тонкие стихов.
Наверху вздохнёт седой архангел,
Сатана внизу слезу утрёт…
И тревожный ярко-красный ангел
Между ними в вечность поплывёт…
Эти два стихотворения и сошлись на вместе на обложке под рукой Дяди Бори.
Поблагодарив его, я отвёз готовую работу издателям. Надо сказать, что в те времена путь книги от рукописи до прилавка мог растянуться на целый год. Конечно, как всякому автору, мне не терпелось поскорее увидеть своё творение, а поскольку я тогда был главным редактором журнала «Полярная звезда», то, пользуясь служебным пропуском и тем, что меня многие знали в Якутской типографии, время от времени заглядывал в книжный цех и спрашивал, не начали ли печатать мой сборник. Не знаю, как это делается сейчас, но тогда обложки и тексты книг печатали на разных станках, по разным графикам, и часто огромные кипы обложек или, наоборот, тетрадок с текстами ждали неделями и месяцами друг друга, чтобы соединиться вместе в переплётном цехе.
И однажды наступил день, когда на мой поднадоевший вопрос начальник смены, перекричав шум работающих станков, ответил, что обложка уже готова, но тетрадок пока нет, и махнул рукой в дальний угол печатного цеха, где громоздились на поддонах огромные стопки будущих книг и журналов. Зная, что на случай брака при переплёте, типография всегда печатает чуть больше обложек и текстов, я тут же попросил начальника смены:
‒ А можно, я возьму две обложки?
‒ Возьмите, если не терпится, только на проходной ими не размахивайте, ‒ улыбнулся он понимающе.
Я на крыльях полетел в конец цеха, быстро отыскал стопку своего «Красного ангела», в которой лежало пять тысяч с хвостиком обложек, взял две с самого верха и упрятал в портфель. Почему две обложки? Первую ‒ показать друзьям и близким, поделиться радостью, а вторую ‒ специально для Дяди Бори. Я знал, что его болезнь, к сожалению, не отступает, он в очередной раз лежит в стационаре, и надеялся, что творение собственных рук, пахнущее свежей типографской краской, поднимет Боре настроение, добавит хотя бы немного сил, как и новость о том, что «Красный ангел» запущен в печать, а значит ‒ рано или поздно мы подержим его в руках.
На следующее утро я поехал в больницу на окраине города. Лечащий врач разрешил мне навестить Борю, но и попросил не утомлять длинными разговорами. Увидев меня, Боря слабо улыбнулся, но, когда я достал обложку, буквально оживился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый свет. Он долго всматривался в обложку, потом положил её себе на грудь поверх одеяла и тихо поглаживал всё время, пока мы разговаривали.
‒ Давай поправляйся побыстрей и выбирайся отсюда, ‒ нарочито бодро произнёс я на прощание, ‒ как выйдет книжка, обязательно встретимся и обмоем!
В ответ он лишь улыбнулся и приподнял руку, сжатую в кулак.
Ночью Дядя Боря умер. Он этой недоброй вести целый день щемило в груди. Перед глазами то и дело вставало его лицо, обложка на больничном одеяле и прощальный жест сжатой руки. Всё это не раз возвращалось потом ‒ когда я впервые взял в руки только что увидевшую свет книгу, когда рассказывал о ней на встречах с читателями или доставал её вечером с полки у себя дома. Утешало лишь то, что Боря успел увидеть и подержать в руках напечатанной свою самую последнюю работу.
А потом с этой книжкой стали происходить истории, которые назвать иначе как удивительными было трудно.
Где-то через месяц после выхода «Красного ангела» я получил письмо из города Алдана. К его названию и сегодня нередко добавляют слово «Золотой», а в двадцатые годы прошлого века этот выросший посреди тайги на золотых россыпях старательский городок и вовсе называли «Якутским Клондайком». Как бывает в подобных стихийных поселениях, в нём, как в плавильном котле, изначально смешались самые разные судьбы и люди. Но возвращусь к письму. Оно было не очень пространным, но необычным:
«Дорогой Владимир Николаевич, здравствуйте! Мы с вами лично не знакомы, я ‒ просто одна из ваших читательниц, и хочу рассказать вам о том, что, возможно, вызовет у вас только улыбку. А может, будет любопытно для вас. Дело в том, что в предыдущей жизни я была знакома с вами, а точнее – с тем офицером, который изображён на обложке сборника «Красный ангел». Не вдаваясь в детали, скажу, что мы познакомились в Петербурге ещё до революции и оказались вместе на балу Императорского общества. Если вас заинтересуют детали нашего общения в прошлой жизни, то, приехав в следующий раз в Алдан, вы сможете меня отыскать по адресу…»
Дальше следовало название улицы, номер дома и квартиры. По своим журналистским и писательским делам я не раз бывал в Алдане, не исключалась такая возможность и в будущем. Но я действительно лишь улыбнулся, прочитав послание странной дамы и посчитав её очередной жертвой только что покатившегося по стране бума прежде запрещённой парапсихологии и мистики. Меня, конечно, тоже уже начало интересовать это внезапно распахнувшееся поле, полное тайн и загадок, но я видел, какое множество в нём оказалось не совсем нормальных людей и откровенных шарлатанов, готовых легко отправить вас хоть в прошлое, хоть в будущее. Как мне тогда показалось, эта женщина явно относилась к числу первых, и, чтобы не завязнуть в бессмысленной переписке, я решил не отвечать на письмо. И даже конверт с адресом не сохранил.
Конечно, сейчас бы я поступил по-иному – обязательно бы нашёл повод для командировки в Алдан и отыскал эту таинственную свидетельницу прошлого. Но тогда меня не заставили изменить свой отношение к подобным историям даже ещё одно письмо и телефонный звонок из разных мест, куда сумел добраться «Красный ангел». Это тоже были женщины, помнящие офицера с обложки по своим предыдущим жизням. Интересно, что все дамы из мистической троицы были знакомы с моим прежним воплощением по Петербургу. «Видимо, одного экстрасенса по телевизору смотрели», ‒ поиронизировал я вместе с друзьями-поэтами.
Настоящим же волшебством я посчитал неожиданную открытку, которая пришла мне перед Новым Годом из… Нью-Йорка! После нескольких слов поздравления значилось: «Я и вся наша семья восхищены вашими стихами, большое вам спасибо! Всегда будем рады видеть вас у себя дома в Нью-Йорке. Вячеслав Завалишин». Я бы потрясён: как мой «Красный ангел» мог попасть в Нью-Йорк, да ещё в руки такому человеку?! Оказалось, совершенно случайно ‒ один якутский музыкант, поехавший Америку по своим делам, каким-то образом оказался в Клубе русских писателей Нью-Йорка, созданном много лет назад при кафедре славянских языков Колумбийского университета, где и подарил прихваченный с собой сборник встреченному им Завалишину.
Я был шокирован. Мою книжку прочитал, да ещё и сказал о ней добрые слова сам патриарх русской литературы Америки, проживший на тот момент в США уже больше полувека, именитый поэт, критик и издатель, выпустивший ещё в 1940-е годы четырёхтомник запрещённого в СССР Николая Гумилёва и трёхтомник опального Сергея Есенина. Один из близких друзей Сальвадора Дали, Бродского, Неизвестного, Шемякина…
Почти следом за открыткой пришло письмо Завалишина с вложенной в него газетой. «Мне теперь нередко присылают сборники из разных городов России и бывшего Советского Союза, ‒ писал Вячеслав Клавдиевич. ‒ Много званных, но мало избранных ‒ гласит старинный Евангельский афоризм. Вы один из крайне немногих избранных. Вот у меня в руках Ваш отпечатанный на непервокачественной бумаге сборник «Красный ангел». Ваш сборник меня пронзил, читаю и перечитываю. Остальное вы узнаете из моей рецензии, напечатанной в ежедневной Сан-Франциской газете «Русская жизнь»».
Рецензия заняла целую полосу. Опуская прозвучавшие в ней комплименты, остановлюсь на любопытном моменте ‒ автор, называя меня продолжателем традиций Николая Гумилева в русской поэзии, предположил во мне «гумилёвца, наверняка тайно хранившего и читавшего в годы запрета его томик». Конечно, я бы обязательно это сделал, если бы получил такую возможность, но откуда было взяться гумилёвскому томику в годы моей молодости в далёкой Якутии? В узких московских кругах ‒ ещё может быть. Как известно, Гумилёв был запрещён в Советском Союзе вскоре после расстрела большевиками в 1921 году, и впервые в новое время подборка его стихов чудом увидела свет лишь в 1986 году в «Огоньке». Но я не читал этот слишком дорогой, переполненный фотографиями журнал, поэтому публикации Гумилёва тогда не увидел. Двумя годами позже в Ленинграде, в «Библиотеке поэта» вышла книга «Стихи и поэмы» Николая Гумилёва, но, естественно, одна лишь фамилия опального поэта на обложке сделала это издание страшным дефицитом, который просто не мог добраться до Якутии. Официально реабилитирован Гумилёв был только в 1991 году, после чего его книги стали выпускаться одна за другой, и первая из них попала в мои руки уже после выхода «Красного ангела» и письма Завалишина.
А чем же тогда можно было объяснить параллели в наших стихах? Да чем угодно. Если с точки зрения материалистов, то ‒ общей тягой к дальним странствиям, романтике первопроходцев и воинов, к первозданной природе, желанию постигнуть необычные верования и неоткрытые тайны. Но также, наверное, и чем-то сакральным, что жило почти столетие назад в Николае Гумилёве и по каким-то необъяснимым законам ещё только должно было проснуться во мне ‒ особым притяжением и любовью к Африке, к её диким обитателям и малоизвестным племенам. Действительно, пройдёт два десятка лет, и я попаду туда, куда мечтал попасть Гумилёв ‒ в самое сердце, на экватор Чёрного континента, а затем и на его южную и северную оконечности. И сложу строчки о том, о чём он непременно бы написал, если бы пережил братоубийственное эхо гражданской войны.
Николай Гумилёв. Коллаж автора
А что касается приглашения Завалишина и личной встречи с ним, то накрывшие тогда всех нас «лихие девяностые» заставляли думать не о поездке в Америку, а о том, как дотянуть до очередной из зарплат, которые задерживались месяцами и никак не поспевали за ценами. К сожалению, Вячеслав Клавдиевич не дождался, пока жизнь у меня и у нашей страны более-менее выправится ‒ он ушёл на небеса 31 мая 1995 года. Узнав о скорбной новости, единственное, что я мог сделать в благодарность этому чуткому человеку с широкой русской душой, ‒ поставить свечу в храме и заказать поминовение.
Я всегда буду помнить, как с лёгкой руки Вячеслава Клавдиевича «Красный ангел» соединил меня с Николаем Гумилёвым. А с помощью Гумилёва неожиданным образом, можно сказать ‒ зримо материализовалась «Белая элегия». Так случилось, что впервые в жизни я оказался в Крыму в 2016 году, чтобы получить за свои стихи премию имени Николая Гумилёва и изумрудного цвета наградной крест с его портретом. А после литературных торжеств я пришёл на рассвете со щемящей душой на крымский берег, откуда в 1920 году «В море уходил белый пароход, белый. В бездну уносил гвардии оплот белой…» И словно увидел этот трагический пароход, а с ним и целую русскую эскадру, навсегда исчезающую на горизонте.
А ещё через несколько лет, во время четвёртой своей поездки в Африку, куда меня увлёк Николай Гумилёв, оказался в самой её северной точке, в порту Безерта, где навсегда пришвартовалась и медленно погибала несколько лет та самая ушедшая из Крыма эскадра ‒ остатки Русского Императорского флота, что унёс на чужбину «гвардии оплот белой» и с горечью понимал, что никогда уже «наш разбитый клин не вернётся»…
Возвращаясь к трём дамам, вальсировавшим со мной в Петербурге при Дворе, признаюсь, что с годами я стал несколько по-иному относиться к их рассказами и даже невольно искать подтверждения их словам, пусть и очень зыбкие, мистические. Во всяком случае, пращур нашего сибирского рода Фёдоровых пришёл почти двести лет назад в Енисейскую губернию в кандалах именно из Петербурга. За что его постигла такая участь ‒ семейные предания не сохранили. Но известно, что он был человеком образованным и выучил грамоте всё село. И вообще, фамилия Фёдоровых была в Петербурге известной, её носил даже один из градоначальников. Так что, по законам мистического реализма, вполне возможно, что художник Дядя Боря, уже находясь на границе между двумя мирами, увидел и изобразил фантом одного из моих далёких питерских предков, похожего на меня. А то и впрямь ‒ моё прошлое воплощение. Интересно, что Боря решил наградить офицера на обложке «Красного ангела» двумя Георгиевскими крестами. Конечно, это случилось, скорее всего, совершенно непроизвольно, но каждый раз, видя этот рисунок, я невольно вспоминаю строчки Николая Гумилёва из стихотворения «Память»:
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь…
На заставке публикации — обложка, созданная Борисом Васильевым. Рассказ также проиллюстрирован фотографиями из архива газеты «Молодёжь Якутии» и снимками автора.