Зелёный сверкающий многогранник размером с человеческую голову величественно покоился в центре огромного золотого блюда, тускло светящегося на тёмной жертвенной плите. Верховный жрец обвел всех собравшихся в храме пристальным взглядом и торжественно произнёс: «Каждый настоящий мужчина должен привести к Изумрудной Богине в этот день хотя бы одно её дитя. Инки, Богиня ждёт вас…» Стоящие рядом со мной люди потянулись вперед. Подходя к плите, они гордо разжимали пальцы и роняли на край блюда изумруды. Самоцветы были размером с крупный лесной орех и больше, но рядом с горящей зеленым пламенем Богиней они казались действительно детьми. Затаив дыхание и тоже сжимая в кулаке невесть откуда появившийся кристалл, я двинулся к плите, протянула руку и выпустил камень. Но он вдруг скользнул мимо блюда и страшно загрохотал, улетая куда-то в преисподнюю и увлекая за собой невидимую лавину. Я испуганно отпрянул назад… и открыл глаза.
Сквозь стенки палатки ещё не угадывался рассвет. Рядом мирно сопел в своем спальнике Аркаша, но у противоположного края подстилки из стланика приподнял голову и, как и я, к чему-то прислушивался Саня. «Опять камни по осыпи спускает. Слыхал?» – тихо обратился он ко мне. «Ага, бродит…» – подтвердил я, сообразив с чьей помощью так неприятно оборвался мой сон. А ведь я был рядом с самым большим из известных в мире изумрудов! Даже чуть было не потрогал, хоть и во сне…
Разрушителем изумрудной сказки стал, конечно же, тот самый косолапый, чьи следы регулярно встречались нам в последние дни в сотне метров от палатки. Пока он чтил эту дистанцию, мы тоже не искали встреч, но кто знает, с каким настроением и какими планами поднялся сегодня в такую рань «хозяин»?.. Саня на всякий случай переложил поближе ружье.
Шума больше не повторилось, но уснуть уже не удалось. Я лежал под крышей нашего временного брезентового дома на высоте почти в полторы тысячи метров, на самой кромке последнего мыска из редких лиственниц, выше которого были только камни, лишайники и густое ультрамариновое небо. Медведь вскоре отошел на второй план, его вытеснила… изумрудная лихорадка. Да, самая настоящая – нетерпеливое предвкушение сегодняшнего первого маршрута «туда» – на месторождение. Своенравная природа, дабы поиск самоцветов не казался мёдом, выбрала для своего клада почти самую вершину безымянного до нас пика в две с половиной тысячи метров, что «на голову» возвышался над соседями. Мы окрестили пик Надеждой с тайной верой, что название оправдается. Именно там прорвались на дневную поверхность жилы, в развалах которых двадцать лет назад наши предшественники-геологи находили окрашенные прозрачные бериллы. А изумруд – это и есть разновидность берилла зелёного цвета. Голубой берилл называется аквамарином, розовый – воробьевитом.
Хороший изумруд стоит не дешевле алмаза, но, может, в отличие от него, достигать веса в несколько килограммов, как знаменитая и таинственно исчезнувшая «Богиня» инков или ныне царствующий в мире драгоценный «Сомерсет» из Южно-Африканской Республики, потянувший на 4800 граммов. Изумруды за два и под два кило находили на Урале…
В Якутии тоже есть несколько точек, где потенциально могут быть изумруды, но хорошего ювелирного камня ещё никто не находил. И вот наш поисковый отряд забрался в дальний угол Верховья именно с такой целью. Положа руку на сердце, сознаюсь, что именно уникальная задача экспедиции заставила меня бросить все журналистские, писательские, домашние и прочие дела и как бы возвратиться на машине времени на двадцать лет назад.
Именно тогда, в 1974 году, мы, выпускники геологического отделения Якутского университета, в последний раз собрались вместе после дипломной практики, чтобы уже потом распределение и судьба разбросали кого куда. И вот как будто не было этого двадцатилетия, и в палатке рядом со мной так же нетерпеливо ждут первого визита к Фортуне однокурсники. Ребята, конечно, повзрослели, посолиднели, выросли в геологических мэтров, но для меня так и остались Аркашей и Саней. Оба они в университете не выпускали из рук гитары. И не расстались с ними до сих пор. Вот и сейчас с нами в горы отправилась бывалая Сашина шестиструнка. Правда, в первые дни и даже неделю было как-то не до неё.
В узкой высокогорной долине у самой Надежды вертолет сесть не смог, он выбросил нас шестью километрами ниже – на Собачьем ручье. Разбив там основную «базу», мы начали переносить всё необходимое в рюкзаках в «верхний» лагерь. И все бы ничего, но в русле ручья, прорезающего между гор путь к Надежде, оказалась мощная наледь с водопадом. Красота неимоверная! Но какие только эпитеты совсем другого рода мысленно и вслух мы не адресовали этой красоте, когда каждый раз приходилось протискиваться по ледяной промоине или облазить наледь по скалистым небезопасным склонам.
Несколько дней мы потратили, чтобы по всем канонам геологического поиска пройтись по Собачьему ручью и его притокам с лотками. Прошлиховать их, как принято говорить. А если попросту, то отобрать в нужных местах пробы грунта и промыть их до нескольких щепоток-шлихов, в которых сконцентрирован весь минеральный состав ручья и его склонов. Попав уже в городе под микроскоп, шлихи могут рассказать о многом, что не удалось увидеть простым глазом на месте.
Но вот перенос груза и шлиховка позади, и у нас есть всё необходимое для жизни и работы на полмесяца в верхней долине. За почти космический пейзаж из голых камней мы назвали её Лунной. Правда, потом надо будет вынести снаряжение и пожитки с этой «луны» на своих плечах обратно на «базу». Плюс килограммов триста образцов. Но это будет потом…
А пока… А пока мы, не выдержав, поднимаемся раньше обычного, умываемся ледяной водой из ручья и, то и дело поглядывая на пик, сверкающий снежной шапкой (это в июле-то!), шутим о том, как вернемся домой с полными рюкзаками изумрудов. В конце концов, нам просто должно повезти: ведь не зря же мы собрались вместе ровно через двадцать лет, и в Год Собаки вертолет высадил нас у подножия горы Собачьей, рядом с Собачьим ручьем. Или, может, всё это к тому, что полевой сезон подарит только собачьи радости?
Пока не успели другие, я первым «забиваю» кувалду. Конечно, с геологическим молотком ходить легче, но перед тупорылой мордой моей шестикилограммовой «красавицы» не устоит ни один валун, не говоря уже о трещиноватых жилах. Вооружившись и нагрузившись дровами, водой и едой, чтобы вскипятить чай и что-то пожевать в обед на голых камнях, мы направляемся к Надежде. До неё как будто недалеко, всего километра три, но при этом надо подняться на целый километр в высоту. Недельные ходки с базы в верхний лагерь и обратно уже согнали с нас намечающиеся животы и выжали лишнюю воду, но высокогорье – это высокогорье. Мы несколько раз подолгу отдыхаем, рубахи под штормовками – хоть выжимай. Когда удаётся сделать подряд десяток-другой шагов не по зубьям осыпей-курумников или скал, а по относительно ровной каменной поверхности, думаешь о том, как был ты несправедлив, ругая разбитые тротуары родного города.
К середине дня мы добираемся до желанного склона, и «изумрудная лихорадка» вспыхивает с новой силой. Саша как начальник отряда официально обещает специальную премию тому, кто найдет первый хороший берилл, и мы разбредаемся в стороны. Часа два до меня доносятся только удары молотков по кварцевым глыбам, им гулко вторит моя кувалда. Разбиваю первую глыбу, вторую, десятую… Почти в каждой на изломе чернеют вкрапления вольфрамита, то и дело встречаются мелкие кристаллики и «щеточки» горного хрусталя. Наконец в отлетевшем обломке мелькает что-то зеленоватое. Да, это берилл, с большой условностью можно даже сказать, что изумруд, но очень уж неказистый, маленький, не больше спичечной головки, да и окрашен бледно. И это явно неудавшееся «дитя недр» оказывается для меня единственной наградой непростого дня.
Подхожу к ребятам, торопясь взглянуть на их добычу. «Нашёл, – довольно улыбается Аркаша, – премия – моя». И показывает кристалл размером около сантиметра. Его, скорее, можно отнести к аквамаринам – цвет голубоватый, но тоже замутненный, явно не тянет на ювелирный. Нет, за такую находку премии не видать.
Саша утешается тем, что набрал хороших образцов вольфрамита, и вообще – в геологии не бывает отрицательных результатов. К тому же сегодня – только первый день.
Не потерявшие надежды, мы возвращаемся под увесистыми рюкзаками (образцы-то всё равно надо брать) назад. Я начинаю ругать себя, что потащил наверх два фотоаппарата, да еще тяжеленный телеобъектив, а сделал в этой горячке только пару кадров. И тут судьба делает мне подарок. Осторожно постукивая копытцами, на противоположный склон каньона выходит самка снежного барана чубуку с двумя ягнятами. Она сторожко оглядывается по сторонам, не замечая нас, а малыши с ходу (дети есть дети!) бегут к белой полосе, пересекающей скалу. «Солонец», – соображаю я. Ягнята подлетают к покрытым солью камням и начинают торопливо и очень забавно, как ребятишки мороженое, слизывать вкусные крупицы.
Души наши тают. Я быстро, но без резких движений достаю телеобъектив, устанавливаю его на фотокамеру и успеваю сделать несколько снимков до того, как мамаша обнаруживает нас и стремительно срывается с места. Ягнята мчатся за ней…
Вечером долго гудят ноги, но потом боль отступает, и я снова оказываюсь в волшебном царстве снов и прекрасных самоцветов, которые, может быть, встретятся в завтрашнем маршруте.
«Если перед змеёй подержать изумруд, то из глаз её польется вода, и она ослепнет. Многие очевидцы по опыту подтверждают сие…».
Каких только волшебных свойств ни приписывали в старину люди камням. Вот и эти слова на полном серьёзе внесены в один из самых древних научных трактатов. И в средние века уже довольно основательному исследователю Бируни, чтобы подтвердить или опровергнуть их, пришлось провести эксперимент при многочисленных свидетелях: он обвил изумрудными бусами королевскую кобру, и все долго ждали, когда она заплачет…
Впрочем, опыт кое-что всё же подтвердил – изумруд очень редкий камень, и мало кому из европейцев и азиатов удавалось его держать в руках в то самое Средневековье. Люди задумывались: почему? И уже только в нашем веке был получен ответ – для рождения самоцвета, называемого в мире еще и самарагдосом или эмиральдом, требуется соединение бериллия и хрома, а эти элементы очень «не любят» друг друга. И лишь иногда природе удается столкнуть их лбами. Если вместо хрома оказывается столь же нелюбимый титан, на свет является голубой аквамарин, если марганец – розовый воробьевит.
При более сложных комбинациях получается один из самых загадочных камней – александрит. При дневном свете он зелёный, чуть потемнее изумруда, а при искусственном становится алым. Это свойство породило множество легенд, сюжет которых приблизительно одинаков: по ночам на камне выступает кровь убиенных из-за него людей…
После недели солнца на горы наваливается непогода. Создается впечатление, что одна огромная туча накололась своей серединой на пик Надежды и медленно вращается вокруг него, как гигантская карусель, почти «облизывая» своими нижними растрепанными краями склоны нашей долинки. Кажется, выйди из палатки, протяни вверх руку – и достанешь. Но высовываться не хочется: в брезентовом доме потрескивает печурка, тут тепло и сухо.
Саня берёт в руки гитару, которая дождалась-таки своего часа, и под перестук капель начинает звучать родной и близкий с юности «Вальс в ритме дождя»:
Солнца не будет, жди – не жди.
Третью неделю льют дожди,
Третью неделю наш маршрут
С доброй погодой врозь.
Словно из мелких-мелких сит,
Третью неделю моросит,
Чтоб не погас у нас костёр,
Веток подбрось…
В небе не виден лунный свет,
В небе просвета даже нет,
И под ногами не паркет,
А в основном – вода.
Но согревает нынче нас,
Этот смешной и странный вальс
И, вопреки всему горит,
Наша звезда…
Об авторстве этой песни до сих пор идут споры, но все геологи однозначно считают её своей – настолько точно слова и мелодия сливаются с душами таёжных бродяг, попадающих, как мы, в плен непогоды.
Саша и сам прекрасный автор, его песни мы слушали и пели все годы студенчества. Вот и теперь они начинают звучать следом за «Вальсом», возвращая нас к вечерним кострам молодости, первым маршрутам и влюблённостям, к открытиям манящего мира лесов и гор.
Казалось бы, жизнь в ненастье не так уж плоха – валяйся себе на спальнике, предавайся воспоминаниям и отдыхай впрок, когда ещё «лихие девяностые» представят возможность расслабиться… Но я очень быстро устаю от безделья. И специально на такой случай прихватил с собой для перевода подстрочники стихов одного эвенского поэта, родившегося в том же самом Верхоянье, куда нас заманила изумрудная лихорадка. И вот теперь, погрузившись в родную стихию автора, под шум дождя принимаюсь «сублимировать» в стихотворные строки скопленную ненастьем собственную энергию и в буквальном смысле упавшее с небес свободное время. Перевожу десять стихотворений, двадцать, тридцать, сорок…
А потом начинают приходить свои стихи. По ночам. И чтобы не зажигать фонарик или свечку в маленькой палатке и не тревожить сон друзей, я с вечера кладу в изголовье спальника блокнот с карандашом и записываю строчки вслепую. А утром расшифровываю полуночные каракули. Но дождь всё идёт и идет. Муза с промокшими крыльями тяжело улетает куда-то за тучи.
И тогда вступает в силу ещё одна «домашняя заготовка»: я с умыслом прихватил в экспедицию единственную книгу – толстенный том «Тайной доктрины» Елены Блаватской. Дома я бы никогда не нашел ни времени, ни сил одолеть такой объем теософской зауми, а тут других вариантов нет – вот и прочитываю на несколько дней от корки до корки мудрёный «синтез науки, религии и философии» Елены Петровны.
Гитара из рук Саша перекочевывает к Аркаше. Он своих песен не сочиняет, но прекрасно поёт других авторов, в том числе – на якутском языке…
Так близко мы не собирались втроём двадцать лет, и нам есть что вспомнить, о чём рассказать друг другу. Помимо личного, рассуждаем о геологии, о когда-то гремевших на всю страну якутских экспедициях, напоминающих теперь вымирающих динозавров. Как бывает в смутные времена, стоящие у власти не желают заглядывать в будущее. Логика их проста: советские геологи отыскали и подсчитали для добычи запасы полезных ископаемых – где на десять, а где и на двадцать лет вперёд, и пока есть что выгребать из недр. Ну, а потом? А потом наступит долгожданный экономический подъем, и вот тогда-то уж власть займётся геологией…
А если не наступит? И что делать тысячам геологов, которые разом превратились из представителей одной из самых престижных профессий в нищенствующих безработных? Становиться челноками или первыми незадачливыми бизнесменами, которых пока все называют коммерсантами. Уходить в другие профессии? Уходят, и очень многие. А где потом отыскать реликтов вымершей специальности через 20 лет?
Единственный способ спасения для «динозавров» – не ждать дальновидности и поддержки властей, а пытаться прокормить себя самим – одновременно с поиском и разведкой месторождений тут же начинать их добычу. Многие экспедиции уже пошли по такому пути, вот и у ближайшей к нам появились пара старательских артелей. Они оказались единственными, кого мы слышим по рации.
Со связью у нас прокол – не учли нынешней ситуации. Раньше достаточно было выйти в эфир, чтобы тут же откликнулось несколько партий с более мощными радиостанциями и передали твое сообщение в экспедицию, в данном случае – районный центр, откуда мы забрасывались. Теперь между нами и теми, кто должен прислать вертолет, – сотни километров безмолвия и гор. Через старателей можно передать в крайнем случае «SOS», да и то они постоянно переезжают и по нескольку дней не выходят на связь…
Пасмурная погода навевает невесёлые мысли, но всему есть конец, и после недели с лишним серого заточения мы просыпаемся однажды утром от ярких солнечных лучей. С нетерпением ждем, когда чуть просохнет каменная дорога к Надежде, и снова превращаемся в кладоискателей. Надо заметить, что поиск драгоценных камней в развалах жил, как в нашем случае, во многом напоминает лотерею, и часто конечный результат зависит от интуиции ищущего. Из многих сотен и тысяч кварцевых глыб и обломков надо угадать и удачно расколоть именно тот, внутри которого притаился занорыш – полость, дающая кристаллу возможность свободного роста. Чем крупнее занорыш – тем крупнее и сидящие на его стенках кристаллы. Внешне же это никак не проявляется, разве что в более крупной глыбе и полость может быть больше.
Гулко ухает моя кувалда, вторят ей молотки. Мы уже приблизительно определили площадь выхода жил и теперь поднимаемся вдоль неё всё выше по склону. Попадаются «щетки» прозрачного хрусталя и его золотистой разновидности – цитрина, но бериллы – только мелкие и некондиционные…
Разбуженный среди ночи стихами, торопливо записывая их «наощупь», я вновь слышу, как скатываются вниз по склону камушки из-под лап нашего косолапого знакомого. Он так и продолжает бродить по кругу неподалеку от палатки, и порой кажется, что постепенно сжимает этот круг.
Идёт уже вторая неделя поиска, и мы постепенно свыкаемся с мыслью, что «большого и красивого» изумрудного счастья нам не видать, но все равно перед каждым ударом по новой глыбе сладко сжимается что-то внутри: а вдруг…
Впрочем, даже если мы и не найдем на этот раз ни одного достойного самоцвета, это вовсе не будет означать, что их тут нет. По геофизическим данным, гранитный массив, выплеснувший вверх расплавы кварцевых жил, находится на глубине около трехсот метров, где у этих жил наибольшая мощность и насыщенность полезными компонентами. Склон же горы обнажает лишь самые верхушки жил, первые десятки метров. Увы, проникнуть или заглянуть глубже нам не под силу – нужны буровые или горные работы, по нынешним временам – непосильно дорогое удовольствие. Вот если бы удалось отыскать хотя бы несколько по-настоящему ценных камней и привлечь внимание добытчиков… И мы вновь и вновь крошим неподатливый желтоватый кварц.
Надежда опять накрывается туманом, и чтобы не терять времени, мы уходим на нижнюю базу – отнести накопившиеся образцы и забрать продукты. Под утро внезапно просыпаемся от непонятных всхрапов и топота. Выглядываем из палатки и видим большое стадо оленей, которое бежит куда-то вверх по ручью Собачьему, обтекая с двух сторон наш лагерь. Сколько их: сто, двести, триста?.. Через несколько минут о событии напоминает лишь дальнее, едва слышное «хорканье» могучих самцов, начинающих брачные сражения. А к вечеру появляется их хозяйка. Небольшого роста, худенькая, с малокалиберной винтовкой за спиной и лохматой собакой на верёвке.
Знакомимся за чаем. Дарья – из хабаровских эвенков, но уже десять лет постоянно живёт в этих якутских горах, в долине речки, куда впадает наш Собачий ручей. Выросли и разъехались по более людным местам её дети, так что Дарья теперь в едином лице и владелица стада, и зоотехник, и хозяйка окрестных пастбищ вместе с охотничьими угодьями. Забот немало, но главная, помимо волков и браконьеров, ‒ связь. Аренда рации выливается в такую сумму, что Дарья просто не может себе её позволить. А что делать, если она вдруг заболеет, ногу подвернёт, или медведь ненароком потискает в своих объятьях?
Мы дарим гостье пару пачек свечей, делимся чаем, сахаром. Она сдержанно благодарит и тихо уходит вслед за стадом. Да, триста оленей у человека, можно сказать, миллионное состояние, а не позавидуешь.
Снова перебираемся вверх и вновь раз за разом штурмуем в прямом и переносном смысле нашу Надежду. Безрезультатно. Осень поджимает, и мы сворачиваем поиски. Ещё неделя уходит на то, чтобы вынести образцы и снаряжение на нижнюю базу, подготовить вертолётную площадку.
На прощание мы делаем маршрут по траверзу – с вершины на вершину ближнего отрога, проходим по каменным «лбам», откуда по утрам взирают на нашу долину кажущиеся крошечными могучие рогачи-чубуку, любуемся открывшейся панорамой золотой осени в контрасте с уже побелёнными снегом дальними пиками. К удивлению, почти под облаками наталкиваемся на целую плантацию переспелой голубики, а потом и на…медвежью берлогу. Вот бы никогда не подумал, что наш косолапый друг так высоко забирается спать. Зажигаем пучок травы и бросаем в логово: нет ли там хозяина? Нет. Тогда я не без легкого адреналина забираюсь вперёд ногами в глубокий лаз, укладываюсь на «постель» хозяина, высовываю наружу голову и прошу, чтобы ребята меня сфотографировали.
Может быть, именно в этот момент, «просканировав» собственным телом медвежье жилище, я где-то на подсознательном уровне вдруг понимаю, что должен написать повесть, поселив её главного мохнатого героя на нашем Собачьем ручье и оставив его зимовать в вот этой самой берлоге под облаками…
Пройдёт несколько лет, и повесть «Сезон зверя» появится. Потом она перерастёт в роман. А пока мы возвращаемся в лагерь под последними лучами вечернего солнца – пустые, но не опустошённые. Пусть мы не нашли в этот сезон настоящих якутских изумрудов, но снова встретили свою первую любовь геологию, окунулись в необыкновенный и манящий мир гор, впитали в себя его красоты и бесконечность.
Мы пока ещё не знаем, что коллеги-геологи из райцентра, использовавшие наши вертолётные часы «с возвратом» полтора месяца назад, так и не сумели из-за безденежья оплатить спецрейс для нас.
И за нами не прилетят ни в 31 августа, как планировалось, ни через неделю, ни через две. Старатели откочуют куда-то дальше и окончательно исчезнут из эфира. Отправленный в конце концов «гонцом» Аркаша будет добираться до ненадёжных партнёров ещё неделю – сначала пешим ходом по берегу горной речки, а потом, выйдя на Колымскую трассу, на подвернувшейся попутке. Попав в райцентр, он начнёт день за днём «выбивать» вертолёт из должников и авиаторов. Мы же с Саней всё это время, как робинзоны, в полном неведении будем под мокрым снегом пытать судьбу на маленьком островке, оставшемся среди затопленного паводком предгорья, и делить как лакомство лепёшку на воде, испечённую из последних остатков муки…
Но это будет потом. А пока мы умиротворённо спускаемся в ставшую уже родной Собачью долину, и в самом её верховье горят в заходящем солнце голубые аквамариновые ручьи, вытекающие из двух огромных зелёных озёр-самоцветов, которые было бы не стыдно положить на блюдо Изумрудной Богини.
Рассказ проиллюстрирован снимками и коллажами автора. Фото изумрудов — из свободного доступа в сети.