В февральские дни памяти Пушкина роковое число 37 не раз невольно приходило в голову и начинало будить собственные ассоциации. В этом человеческом возрасте, несомненно, есть что-то знаковое и мистическое. Недаром же на рубеже 37 лет покинуло мир столько великих творцов и гениев. Достаточно вспомнить Пушкина и Аполлинера, Рафаэля и Байрона, Рембо и Бёрнса, Лоруа и Одоевского, Маяковского и Ван Гога, Хармса и Кедрина, Грибоедова и Бестужева-Марлинского… Пару шагов, то бишь годов влево или вправо – и к ним прибавятся Моцарт и Шопен, Мендельсон и Безе, Хлебников и Гумилёв, а там недалеко и Блок с Эдгаром По, Джеком Лондоном…
Нет-нет, я не отношу себя к им подобным, но и во мне на этой жизненной ступеньке что-то произошло. Месяцев через шесть после 37-летия. Вдруг щёлкнуло где-то внутри, сработали какие-то тайные механизмы, и я чуть ли не каждый день стал невольно вспоминать свою далёкую таёжную родину, где не был давным-давно. Не буду повторяться в её описании, я это уже сделал в публикации «Шаманский оазис детства», открывающей этот раздел сайта.
Воспоминания накатывали безжалостными волнами вновь и вновь. Пожалуй, это были уже даже не воспоминания, а какое-то неосознанное томление души. Поздней осенью я стал подумывать о том, что будущим летом надо бы съездить в родное село Тас-Тумус. К Новому году я уже точно знал, что с началом навигации обязательно доберусь туда по реке, а весной просто изнывал в ожидании первого теплохода.
Я вижу много снов, но той зимой они были особенно часты. И по ночам не стреноженное делами и обязанностями сознание совершало то, что не могло сделать заземленное тело, – переносило меня на родину. Как нередко случается, видения вбирали в себя и причудливым образом смешивали и реальность, и странную фантастику, и абсурд, и то самое ночное откровение небес, о котором мы до сих пор спорим: верить ему или нет?
В конце концов душа с завидной для тела легкостью оборвала канаты бытия и, можно сказать, почти поселилась в родном ей Тас-Тумусе, лишь на день возвращаясь в усталый мозг. Я жил двойной жизнью. И тогда впервые всерьез задумался над полусерьёзным предположением: а может, наша настоящая жизнь как раз не тут, не на бренной земле, как все мы считаем, а там – во снах?
Вот он, Каменный Мыс моего детства. Фото автора
Ещё в те годы я вычитал у одного зарубежного психиатра (сегодня об этом написано уже немало книг), что он, наблюдал «феноменов» – людей, которые во время сновидений могли активно мыслить и осознанно управлять своими действиями. Думаю, вообще-то подобное качество отнюдь не феноменально, поскольку я всегда обладал такой способностью. Останавливаюсь на этом лишь для того, чтобы у вас не создалось впечатления, что мои сны выдуманные. Нет, я записал их с такой точностью, с какой сумел запомнить.
Первый сон стал продолжением вечера перед ним. Тогда я вместе со знакомой посмотрел спектакль «Дом, который построил Свифт». О странном Свифте, странных обычаях, странных людях, поселившихся в доме известного романиста на закате его дней.
Обсуждая спектакль, мы возвращались пешком по заснеженному городу. С этого момента и начался сон. Только в положенном месте знакомая не свернула в свой переулок, а вывела меня прямо на взгорок за Тас-Тумусом, где было наше сельское кладбище и предложила глянуть на… мою могилу. Естественно, ноги у меня сразу стали пудовыми, я еле отрывал их от земли.
Ближе других на снегу темнела свежая могила. У меня мелькнула робкая надежда: «А вдруг не моя?» Но я уже знал, что пытаюсь обмануть сам себя. Несколько венков скрывали памятник с фамилией и фотографией, оставляя какую-то надежду. Но знакомая раздвинула венки, как бы подчеркивая: я же говорила… Да, с каменной плиты смотрел мой овальный портрет на керамике, ниже были высечена фамилия, имя, отчество. А ещё ниже – две даты, через чёрточку. Желая убедиться в достоверности, я внимательно прочитал первую: «31 марта 1951 года». Всё было правильно, я действительно родился в этот день… Но, глупец, зачем же я потратил на чтение этой даты столько времени, когда надо было быстрее читать вторую! Я перевел на неё взгляд, и почти в этот же момент сорвался один из венков и закрыл надпись. В мозгу успело отпечататься только «12 мая…» Я шагнул к памятнику, пытаясь отодвинуть венок, но могила вдруг закачалась, как на волнах, и медленно поплыла вверх…. Я проснулся. Кто-то не дал мне заглянуть за черту, куда нельзя заглядывать живущему…
***
К несчастью, мама собралась меня рожать в субботу вечером. К несчастью потому, что только в этот день в клубе устраивали танцы, которые страсть как любила молоденькая незамужняя фельдшерица. Тем более, что на днях в поселок привезли три новые пластинки, ещё не успевшие надоесть.
– Ты уж полежи тут немножко одна, – попросила она маму, – а я чуточек потанцую и прибегу. Через часик.
Прибежала она в самое время, уже начались схватки. Роды были тяжелыми. То ли я претендовал на оригинальность, то ли мне просто не повезло, но появился я на свет вперед ногами, а потому – с большим трудом. И тем не менее, приняв меня и замотав в пелёнку, фельдшерица с чувством исполненного долга почти тут же помчалась дотанцовывать. Правда, заметив, что в больничке более чем прохладно, она на бегу набила печь дровами и подожгла растопку, но не стала ждать, пока пламя разгорится. В итоге через несколько минут печь погасла.
Мама чувствовала себя так плохо, что не могла подняться. Я лежал на холодном столе и медленно остывал, а точнее – замерзал, поскольку конец марта в Якутии – это ещё зима. Фельдшерица же млела в клубе под звуки «Утомленного солнца». Профессиональный долг проснулся в ней далеко за полночь. Всё закончилось бы для меня печально, а то и фатально, но часов в десять вечера в больничку заглянула полюбопытствовать мамина свекровь, моя бабушка Марья. Заохав, она тут же переложила меня на кровать к маме, укрыла её одеялом и растопила печь. Так я пережил самую первую свою ночь.
Последующие недели и месяцы тоже не давали основания надеяться на моё долгожительство.
Если и существовали в те времена соски-пустышки, то только не на краю света – в Якутии. Их привыкли здесь заменять обыкновенным куском марли, свёрнутым в жгут, поперек которого для предосторожности был привязан «стопор» в виде деревянной палочки, не позволявшей ребёнку засосать внутрь это приспособление. Сделали и мне такую «пустышку». Но поскольку в те годы послеродовой отпуск был 30 дней, а выходить на работу заставляли, как правило, раньше, то я уже на второй неделе сосал марлю в полном одиночестве в пустой квартире, занимавшей половину дома на две семьи. Мама прибегала со своего рыбзавода, быстро кормила меня и снова убегала. Отец за три месяца до моего появления на свет был направлен учиться на капитана-механика в далёкий и неведомый Ростов, упомянутая бабушка Марья уехала к дочке.
Мои родителя и я. Мне здесь восемь месяцев
Дожидаясь возвращения отца, я прожил первые недели безымянным – мама хотела выбрать имя мне на семейном совете. К тому же в Тас-Тумусе не торопились с созданием сельсовета, и меня просто негде было регистрировать. А везти малыша в райцентр ‒ далеко и хлопотно. Так вот, без имени я мог бы остаться навсегда. В один из неудачных дней «стопор» на моей «пустышке» отвязался, и я начал засасывать в себя марлю. Скоро она заполнила весь рот, стала перекрывать дыхание. Я уже посинел и едва хрипел, когда неожиданно появился мой спаситель – капитан одного из катеров Володя Артёмов. Проходя мимо, он решил заглянуть в незапертую квартиру – поинтересоваться, как поживает «новый флотский». И очень вовремя это сделал. Выдернув изо рта марлю, Артёмов принялся меня отчаянно трясти. В конце концов я задышал. Спаситель подхватил меня на руки, утащил в рыбзавод к маме и тут же потребовал, чтобы «флотского» назвали его именем. Так я стал Владимиром.
Но мои младенческие злоключения на этом отнюдь не закончились. Я чуть подрос, и крик мой теперь можно было услышать за стеной. А за стеной жила ссыльная интеллигентная эстонка. С некоторых пор у неё помутился разум. Она целыми днями бродила как белая тень по дому и двору, но никого не трогала, ни с кем не ругалась, только что-то тихо шептала на своем языке.
И вот, прибежав однажды на кормление, мама встретила эстонку во дворе нашей половины дома. Старуха держала меня на руках и что-то по-своему напевала. Я молчал. Увидев маму, соседка принялась ей выговаривать за то, что она бросает без присмотра такого маленького сыночка, и, не желая меня отдавать «безответственной дамочке», всё крепче прижимая к груди. Мама была в ужасе. Я таращил глаза и молчал.
В конце концов мама решилась и сильнее потянула меня к себе, сказав, что ребёнка нужно покормить. Соседка нехотя выпустила меня из своих объятий, предложив маме:
– Если вы уж совсем не имеете для него времени, то я могу с ним поводиться. Я люблю таких маленьких голубоглазых деточек…
Торопливо поблагодарив в ответ, мама и унесла меня в дом.
Назавтра она выпросила мне в няньки десятилетнюю племянницу Полину. Та несколько дней с желанием повозилась «с куклой», а потом она ей надоела, Полина начала искать развлечения. В те времена детские кроватки были редкостью, вместо них использовали люльки-качалки, подвешенные на верёвке за крюк в потолке. В такой люльке лежал и я. И Полина решила: а почему бы и ей не покачаться вместе со мной. Сказано – сделано. Недолго думая, она навалилась сверху на люльку, стараясь не прижать меня, качнула её посильней и подогнула ноги. Люлька полетела было вверх, но верёвка, не рассчитанная на такую нагрузку, сразу оборвалась. Я рухнул вместе с люлькой на пол, нянька упала на меня. Насколько сильно она меня придавила и каким был удар – остается в тайне по сей день. Вечером Полина получила взбучку, что окончательно отбило у неё охоту водиться со мной.
У мамы остался лишь один вариант ‒ брать меня с собой на работу. Принеся в засольный цех, она накладывала побольше чистых мешков в носилки для переноса рыбы и сверху укладывала меня. Понятно, что сырость, сквозняки и густой запах солёной рыбы были не лучшей атмосферой для полуторамесячного младенца, поэтому мама ждала как подарка начала школьных каникул и приезда её младшего брата Толи, которому тогда было 12 лет.
И он появился. Однако перспектива ходить в няньках Толю не обрадовала, и он тут же принялся искать способы облегчения своей участи. В частности, заметил, что если покормить меня вареньем, то я на какое-то время умолкаю. И он стал это делать потихонечку от мамы, она же никак не могла понять, почему у меня всё время расстройство желудка. До тех пор, пока не застала Толю возле меня с ложкой и банкой варенья. Всё опять завершилось экзекуцией «няньки».
Урок варенья Толя усвоил, но солнечная погода на дворе, мягкая зеленая трава и собственная изобретательность не давали ему покоя. Однажды ему в голову пришла гениальная мысль: «Зачем сидеть у люльки в опостылевшем доме, когда можно с успехом качать её с улицы». Покопавшись в снастях отца, он нашел длинную верёвку, завязал один конец его за люльку, а второй протянул во двор. Довольно растянувшись на траве, он принялся загорать, а заслышав мой плач через открытую дверь, лениво дергал пару раз веревку. Я умолкал. Толя блаженствовал, но хотелось чего-то большего. Подумав, он привязал конец верёвки к ноге. Теперь, чтобы успокоить меня, не надо было даже протягивать руку. Естественно, к маминому приходу веревка аккуратно сматывалась и пряталась.
Однажды, привычно дёргая веревку, дядя никак не мог меня успокоить, тогда он мотнул ногой посильней, ещё сильней – и я умолк. Разомлевший Толя так и заснул на траве, благо я его больше не беспокоил. Подскочил он с травы от криков мамы, увидевшей его изобретение. Они наперегонки бросились дом, где их ожидало самое страшное. Я молча и неподвижно лежал на полу в дальнем углу комнаты ‒ последний рывок веревки был слишком сильным. «Убился!» – обомлела мама, схватила меня и принялась трясти. Я открыл глаза и заплакал. Прижав меня одной рукой к груди, мама другой отвесила щедрый подзатыльник «няньке».
Опуская более мелкие происшествия, отмечу, что я благополучно дожил до года и только к этому сроку получил свидетельство о рождении. Но зато в нём красовалось размашисто вписанная за знаком номера цифра «1». Да, я стал первым ребёнком, зарегистрированным во вновь созданном Ленском сельсовете, в который вошли Тас-Тумус и ещё несколько соседних сёл. Ну, а не слишком удачный жизненный старт и последующие подобные неприятности заставили меня с годами поверить в поговорку корсаров: кому суждено быть повешенным, тот не утонет.
Я возле нашего старого дома
Насчёт же надписи на могильном памятнике «12 мая…» можно привести интересную версию. Как-то в один из дней я вдруг очень плохо почувствовал себя с самого утра – вроде бы ничего сильно не болело, но был такой упадок сил физических и моральных, что хоть ложись и помирай. Естественно, я не мог не задуматься: а что же со мной происходит?.. Ответа не возникало до тех пор, пока я случайно не посмотрел на календарь. На нем чернела дата 12 мая! Всё стало на свои места… Тут же в голове мелькнуло: неужели так будет каждый год, до самого конца?..
Может, так бы оно и было. Но фатальную дату из моего подсознания однажды помог удалить какой-то сомнительный историк и вовремя сошедшая с небес муза. И связано это было с… Атлантидой, с которой у меня оказались какие-то особые отношения. О них я поведал в своём невыдуманном рассказе «Ида и Атлантида».
Причём Атлантида в этой ситуации? – скажите вы мне. Вроде б ни причём, если бы не упомянутый историк. Он с помощью компьютерной программы каким-то образом рассчитал, что Атлантида сгинула в пучинах океана вместе со всеми своими жителями 11500 лет назад. И произошло это… 12 мая.
Таким меня увидела нейросеть в Атлантиде
Видимо, соединив воедино сон, поэтическую и «научную» информацию, подсознание переместило мою «дату смерти» в одну из далёких предыдущих жизней и с той весны перестало её «включать»
Но однажды ночью я проснулся от того, что перед моими глазами на фоне тёмного неба долго мерцала цифра 11795. Что это было? Уточнение даты гибели Атлантиды?..
***
Эта новелла ‒ сокращённый вариант начальной главы моей повести «Гражданин № 1 навсегда исчезнувшего города» в разделе «Мир прозы» на этом сайте https://taslandiya.ru/the-world-of-prose/#flipbook-df_676/1/
