В 2024 году исполнилось 80 лет талантливому сибирскому поэту и моему давнему другу Александру Никифорову, и я хочу сегодня вспомнить одну связанную с ним историю. Наши дороги впервые пересеклись (трудно даже представить!) целых полвека назад, когда мы и не помышляли о литературной стезе. Александр тогда работал водителем вездехода в одной «алмазной» геологической экспедиции, а я попал туда на свою первую студенческую практику. Но сегодня я расскажу не об этом, а о том, как мы позже встретились с Александром и его друзьями в одном необыкновенном месте…
«Вместо домов у людей в этом городе небо…»
Слово «Ауровиль» впервые встретилось мне в российской печати лишь в конце 80-х, хотя этот загадочный город был создан под эгидой ЮНЕСКО на южной окраине Индии двумя десятилетиями раньше. Видимо, советские идеологи не спешили рассказывать о нём, как о рассаднике излишней свободы. Из той памятной публикации выходило ‒ главная особенность города-государства Ауровиля заключалась в том, что каждый его гражданин волен был вести образ жизни, который ему больше нравился и, по его мнению, подходил.
Написавший заметку журналист бродил по необыкновенному городу, утонувшему в джунглях, и удивлялся. Одни ауровильцы жили в современных домах, другие – в шалашах или гамаках на деревьях. Одни вставали на рассвете, другие поднимались к полудню. Кто-то занимался высшей математикой, а кто-то – танцевал. Кто-то читал стихи на площади, а кто-то изобретал и собирал суперкомпьютеры. Одни поклонялись Будде, другие не менее искренне – Аллаху или Христу. Жили в Ауровиле люди множества национальностей со всех концов света, и никто никому не мешал, поскольку главный закон Ауровиля не на словах, а на деле провозглашал уважение человеческой личности, а также – порядочность, честность, гуманность. Не подтвердившие их в течение испытательного срока просто не принимались общим собранием в число сограждан. Интересно, что при такой «неорганизованности» и свободно-необязательной жизни диплом выпускника университета Ауровиля, как утверждал журналист, на тот момент довольно высоко котировался в самых развитых странах.
Ауровиль сегодня. Вечернее действо на главной площади города.
Подумалось, а ведь и в мечтах моего поколения жили такие города. Помню, в студенческо-геологические 70-е годы мы пели у костров под гитары песню Юрия Кукина:
Горы далекие, горы туманные, горы,
И улетающий, и умирающий снег.
Если вы знаете — где-то есть город, город,
Если вы помните — он не для всех, не для всех.
Вместо домов у людей в этом городе небо,
Руки любимых у них заместо квартир.
Я никогда не бывал в этом городе, не был.
Вот все ищу, но никак не могу я найти…
Подавляющее большинство из нас никогда так и не ступило в эти города. Не сумели разорвать пут привычек, условностей, расчетов, мелких выгод или просто прошли мимо – не разглядели. Но мечты, образы-призраки где-то доживали в глубине души и неожиданно были реанимированы явлением Ауровиля.
Поэтому, когда я узнал, что поэт из города Мирного Александр Никифоров и его земляк художник Владимир Беляков со своими семьями создали творческое поселение Скит в возрожденной ими деревне Козлово в верховьях Лены, в голове мгновенно возникло сочетание – «Ауровиль на ленском берегу». Я тут же смоделировал для себя их образ жизни, отношений и возмечтал получить подтверждение – окунуться в него воочию хотя бы ненадолго, порадоваться за ребят, в отличие от нас, не сумевших переступить себя. Но, с другой стороны, была и боязнь: вдруг мираж растворится еще до того, как я к нему прикоснусь.
Прошел год. Пошел другой. Наступило лето 1991-го. Они жили, держались. Можно было ехать.
Два берега одной судьбы
Фотокорреспонденту «Юности», подрабатывающему на какой-то западный журнал, было проще: заплатив иркутскому таксисту полсотни долларов, он хоть и не очень быстро, но с комфортом преодолел путь от областного града до Козлово. У нас же с Володей Фроловым, поэтом и издателем из Якутска, «зелененьких» не водилось, а вздумай мы нанять машину на рубли — ушла бы месячная зарплата. Потому добираться из Иркутска до нужного места пришлось на видавшем виды автобусе, места в котором вполне справедливо назывались «жесткими». Нам же, свалившимся с неба за день до рейса, увы, не досталось и такого незатейливого счастья. Билеты были проданы на неделю вперед, и весь путь пришлось провести на ногах. Триста пятьдесят вёрст отнюдь не скоростного автобана. К концу дня в глазах сердобольных бабушек, коих в автобусе было большинство, мы выглядели почти святыми великомучениками, и они то и дело подбадривали нас: потерпеть осталось три часа, два, один…
Когда автобус все-таки затормозил в Козлово, попутчицы, к тому же узнавшие, что мы едем в обросший слухами и легендами Скит, распрощались с нами, как с национальными героями.
Река Лена недалеко от деревни Козлово.
Но не успел автобус скрыться из виду, а приподнятое было настроение уже круто поползло вниз. Вся деревня на нашем берегу Лены представляла собой 5-6 домов, из которых только два создавали впечатление жилых. На стук не ответили ни в одном. В эти минуты мы и начали осознавать, в какую сибирскую глубину забрались. Быстро темнело, в воздухе кружились первые осенние снежинки, а нам надо было как-то попасть на противоположный берег. Обратно наш автобус должен был возвратиться только к обеду следующего дня.
Как я узнал позже, деревня Козлово получила официальный статус ещё в 1730 году, в царствование Анны Иоанновны, а во времена своего расцвета, став центром животноводческого совхоза, получила всё необходимое для полноценной сельской жизни, включая школу, медпункт и даже два клуба на обоих берегах реки. Рукой подать было и до райцентра – старинного городка Верхоленска.
Так выглядит Верхоленск с его знаменитым Воскресенским храмом сегодня.
Вот только моста через Лену в Козлово, в отличие от Верхоленска, никогда не было, но, благо, ширина реки тут не больше 200 метров. Честно говоря, мне, появившемуся на свет в нижнем течении Лены, где от берега до берега 15 километров, даже не верилось, что моя родная река может быть в своих верховьях столь маленькой.
Но вскоре выяснилось, что такая «неякутская» ширина реки ‒ удача для нас. Выйдя через луг на берег, мы увидели на другой стороне две усадьбы с огоньками в окнах и начали кричать, моля провидение, чтобы кто-то из друзей услышал или увидел нас. Минут через пять вопли и молитвы сработали – хлопнула калитка и на берегу показался женский силуэт.
‒ Ирина, ‒ высказал предположение мой попутчик Володя.
‒ Ирина, ‒ подтвердил я.
Ошибка в данном случае исключалась, поскольку все взрослые женщины на той стороне должны были носить имя Ирина. А их там всего две – одна жена поэта, другая – жена художника.
Слышимость между берегами вечерней реки оказалось довольно хорошей, и через пару минут мы узнали, что «мужики уехали в Верхоленск», но для нас на нашей стороне реки припрятана в высокой траве лодка, коей и было предложено воспользоваться. Слегка поборовшись с течением и непривычной конструкцией вертлявой плоскодонки, мы благополучно уткнулись носом в берег у ног Ирины.
Нас ждали. Отправленная неделю назад из Якутска срочная телеграмма все-таки сделала свое дело. Ребята вчера сами привезли её на моторке с почты Верхоленска. Правда, во время долгого пути она почему-то оказалась переведенной на английский язык с украинским отступлением, и только подписи внизу «Фролов» и «Федоров» значились по-русски. Видимо, у сибирской провинции оказался свой кураж. Но «скитальцы» решили, что мы уже вышли на международный уровень и должны непременно прикатить на долларовом такси. Потому не стали встречать скромный рейсовый автобус. Но с лодкой всё-таки подстраховались.
Из алмазной столицы – в деревенскую глушь
Не успели мы прийти в себя и отогреться в хорошо протопленной избе, как вернулись «мужики». Перед нами стояли они – Беляков и Никифоров – и не совсем они. Бородатые, степенные и основательные, в растянутых свитерах и резиновых сапогах – совсем деревенские. И куда подевались так называемые представители творческой интеллигенции города Мирного? Переродились?..
С Никифоровым, как я упомянул, судьба впервые свела меня ещё в 1973 году, когда я попал на геологическую практику в район знаменитых якутских алмазных месторождений. Время от времени на базу нашей партии лихо влетал заляпанный болотной тиной вездеход. Невысокий заводной парнишка выскакивал из-за рычагов, выбрасывал из кузова продукты, взрывчатку или буровое оборудование, иногда ненадолго и со сладостным удовольствием падал спиной на мох, приходил в себя и снова куда-то мчался. Все звали его Саней, и стихов он тогда еще не писал. Как и я.
Мы встретились снова почти через десять лет, на пороге тридцатилетия, в ранге участников республиканского совещания молодых писателей. Оба были рекомендованы в одну книжку-кассету – «братскую могилу поэтов», как их тогда уже успели прозвать. Был на этом совещании и преподаватель художественной школы из того же Мирного Володя Беляков. Читал какие-то очень образные, сложные и совершенно нерифмованные стихи. Помню, наши мэтры ему сказали: для тебя главное – живопись, а слово – так, хобби, занимайся-ка, братец, своим делом, не мудри тут. Но совещание всё же сделало доброе дело – оно познакомило и породнило всех нас.
Молодые поэты Владимир Фролов (слева) и Александр Никифоров в начале 80-х годов на фоне картины Владимира Белякова. Фото автора.
Потом были поездки друг к другу, встречи в литобъединении «Кимберлит» города Мирного и в «Горизонте» Якутска, вечера с чтением стихов, спорами, вином или «геологическим» чаем, двухлетнее ожидание – не слыхал, старик, как наши дела? – упомянутой кассеты. Потом еще 3-4 года очередей до собственного сборника, провинциальная цензура… Говорят, трудности сближают. Действительно, они сделали всех нас друзьями, а каждую встречу – праздником души.
Позже обстоятельства заставили Никифорова и Белякова покинуть прежние семьи, и они враз оказались бездомными. Какое-то время бродили по друзьям, а затем приняли решение, которое, наверное, было первым шагом в сторону Козлово. Облюбовали место на самой окраине города Мирного и…
Топорища елозят в ладонях неплотницких рук,
Но хватает еще нас на женщин, вино и веселье.
Из сосновых свечей с Вовкой рубим бревенчатый сруб,
С каждым новым венцом приближая момент новоселья.
Обрешетку стропил ветру белому не раскачать.
Будем жить – не тужить (если только удастся нам это).
А в тайге на полянах лилово сгорел иван-чай,
И летит мимо нас непоходное первое лето.
Но легко на душе: так давно не работалось всласть.
Перекур – и опять на конёк по лесам восхожденье.
Золотая щепа застилает осеннюю грязь.
И встает на юру долгожданное Доморожденье.
Это стихотворение Никифоров написал в ещё пахнувшем смолой доме. Они жили в нем вдвоем – поэт и художник.
Потом у них появились новые семьи, новое жилье, всё как будто устоялось и вот…
Оставив в «алмазной столице» хоть и не слишком шикарные, но благоустроенные квартиры, гарантированную зарплату с северными надбавками, они ринулись практически в неизвестность, поставив задачу: вырваться из тенет городской суеты, замотанности, зависимости и найти во глубине раздольной Сибири такое место, где бы никто и ничто не мешало сосредоточиться на главном – работе души.
Не сразу, но отыскали обезлюдевшую деревню на Верхней Лене, где поэт и художник появились в апреле 1989 года.
Живая вода для мёртвой деревни
В те дни Володя написал картину «Мертвая деревня», вызывающую озноб на коже своей нереальной реалистичностью. В черном квадрате рамы – пасмурное и тяжелое вечернее небо навалилось на покосившиеся столбы ворот и скелеты стропил заброшенного и уходящего в небытие жилья человеческого. И лишь робким крошечным огоньком светится в центре всего этого мертвого нагромождения костерок, у которого сидят домовые…
Видимо, тогда же Саша написал и стихотворение «После пожара», взяв к нему эпиграфом слова Блока: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…»
До заимки добрался огонь мирового пожара.
То «винтом», то налогом, но все же достаток смели.
Пустоглазые избы да белые ребра амбаров,
Покосившись, торчат из разграбленной русской земли.
Наградили потомство безверьем, невежеством, ложью.
Все продали и пропили, нет ни креста, ни звезды.
И по-прежнему возле крестьянина «семеро с ложкой»,
Только хлеба все меньше, а больше – беды.
Вот оно и настало – Прекрасное Светлое Завтра…
Кисть и перо им пришлось надолго сменить на топорища и черенки лопат. Восстановили первую, ещё крепкую, но изрядно разграбленную и разбитую избу. Вскопали один из огородов и неумело (горожане же!) посадили картошку и кое-что из овощей. В июле перевезли жён с ребятишками. Уже вместе поднимали второй дом, баню, приводили в порядок сараи и надворные постройки, теплицы. Собрались взять в аренду землю под посевы, но виртуальные хозяева пустыря заломили такую цену, что пришлось отказаться. Хотели купить корову – не собрали денег. Выпросили и отремонтировали предназначенный на металлолом трактор, а когда его стали отбирать обратно – не отдали, тут уж пригодилась юридическая грамотность горожан. Так в притирке и боях местного значения прожили первую осень, а потом перемогли и зиму, которой побаивались. Выручил огород – картошки и капусты хватило до лета.
Как-то обеспечив хозяйственные тылы, сделали главное – Мастерскую – обитель муз. В ней Беляков написал все свои последние картины, а Никифоров довел и собрал в книжку «Узник любви» стихи. Именно в мастерской начала писать прозу жена Володи Ирина Репина, да так начала свою «Азбуку души», что ею заинтересовались сразу несколько изданий и издательств.
Ирина и Владимир Беляковы на их автопортрете.
Природа удачно распорядилась их биологическими часами: Никифоров предпочитал работать рано утром, Беляков – днем, а Репина – вечером. В результате никто никому почти не мешал, хотя все же появился план построить личную мастерскую для каждого. Вторая Ирина – Никифорова – не сочиняла и не рисовала, но стала намного больше, чем в прежней «мирской» жизни интересоваться историей, религией, философией…
Неожиданно для всех и для себя в том числе, Никифоров занялся резьбой по дереву. И настолько успешно, что именно Александру «отцы» Верхоленска заказали скульптурный знак из дерева к 350-летию села. Полтора месяца он работал над ним – начиная от сбора в щит кедровых плах и заканчивая установкой на стеле возле храма герба с бобром и соболем.
До моего приезда они не знали об Ауровиле, но законы здесь оказались похожи: главное – творчество, а все остальные работы – по принципу разумной достаточности. И ещё об одном правиле Скита нам сообщили сразу же: спящего человека разрешается будить только в случае стихийного бедствия. Раз спит днем, значит, ночью творил или думал.
Скит девяти муз
Маленькие скульптурки Никифорова были разбросаны по всему Скиту. Ручка на двери в бане – одновременно «Купальщица». Такая же ручка на Мастерской – «Сикафан» по Минандру – припавший к дыре на доске соглядатай-стукач. «Так работается лучше, ‒ шутил Саша, ‒ мы же привыкли, чтобы за нами всю жизнь кто-то следил». В книжную полку вмонтирован портрет Белякова, кусок березового корня превращен в «Лешего». Особенно поражала одна вещь, стоящая в мастерской: труба-цилиндр с отверстием, а в нем – затылок человека на тонкой беззащитной шее. Первое желание – развернуть скульптуру и увидеть лицо. Разворачиваешь, а с другой стороны… тоже затылок. Тут же вспомнились проекты памятников жертвам геноцидам. Да вот же он ‒ лучший. «Может, и пошлю куда-нибудь, ‒ неуверенно соглашался Саша, ‒ я как-то с этой резьбой ещё сам себя не понял…»
А художник Беляков писал большой роман и несколько литературно-философских эссе, которые собиралась опубликовать «Юность». Заметно подвинулся он вперед и в живописи, в том числе и не только творчески, но и по линии формального признания. Так и не замеченный практически в Якутии, Беляков стал автором трех персональных выставок в Москве.
Портрет поэта Алексея Васильева. Владимир Беляков.
Практически, на корню была скуплена вся выставка «Русь языческая» Владимира Белякова, что показывалась на Чистых прудах. И многие другие картины через столичные салоны уехали в Англию, Францию, Америку, Италию, Германию и другие страны. В самом Ските осталось всего десятков шесть работ из 600-700 им написанных. Многие, наверное, хотелось бы оставить себе, но жить-то на что-то было нужно. Земля не давала умереть им с голоду, кормила хотя бы картошкой и овощами, кое-что подбрасывали на стол река с лесом, но остальное надо было купить, а зарплату в Ските не платили и своего станка, печатающего рубли, тоже не было. В этом и заключалась главная трудность.
Разговаривая по вечерам с ребятами, мы, конечно, не знали, что страна только-только въезжает в «лихие девяностые», и наивно мечтали, что скоро за картины Белякова станут давать большие деньги, а Репина и Никифоров начнут получать достойные гонорары за свои сочинения. А то и вовсе найдётся какой-нибудь волшебник-меценат, решивший поддержать уникальный эксперимент, у которого на тот момент не было аналогов в России…
Душа голубого цвета
К слову сказать, Скитом их поселение окрестили верхоленцы. Они не возражали и так же назвали свой рукописный журнал ‒ на момент нашего приезда вышел уже шестой его номер. В выпуске «Скита» участвовали все его жители, в том числе не упомянутые мной пока дети. Их было четверо. Никифорова Марина (11 лет) делала гравюры, её младший брат Иван (4 года) пытался рисовать и резать по дереву.
Юная художница Никифорова Марина. Фото автора.
О самом младшем жителе деревни Афанасии Белякове (2 года) говорить пока было рано, но именно он назвал Валямом домового, барельеф которого вылепила на русской печи Ирина Репина. Имя прижилось.
Что касается девятилетней Тони Беляковой, то из неё выплёскивался просто водопад талантов – она писала картины, сочиняла сказки, резала гравюры, записывала свои сны и даже пыталась… установить связь с космосом.
По утрам она читала нам свои «Сны из тарелки», а вечерами мы долго и основательно беседовали под звездным осенним небом.
Ирина Белякова с Афоней и Тоней. Фото автора
‒ Знаете какого цвета у меня душа? – как-то задала вопрос Тоня. И сама же ответила: — Розовая в середине, а по краям голубая. Я ночью видела…
‒ А кем бы ты хотела стать?
‒ Художницей и… богиней.
‒ Ты пишешь прозу, а стихи пробовала?
‒ Да, написала одно, про Бабу Ягу, но оно таинственным образом исчезло. – Тоня на мгновение задумалась и тут же переключилась на заботы творческой личности: – В седьмой номер журнала что-то надо делать…
‒ Последний сон перепиши, ‒ подсказала мама-Ира.
‒ Это, конечно, можно, ‒ вздохнула Антошка, ‒ но чего дразниться волшебными яблоками и грушами. Их же все равно у нас нет. Малышам обидно будет… ‒ И тут же предложила мне. – Пойдемте в мастерскую, я вам все-все свои картины покажу.
Вскоре она уже раскладывала разноцветные куски картона, называя их:
‒ Это «Пират». Это «Жена разбойника». «Свеча любви». «Семь водяных и один Желтый», «Голубая лошадь», «Три шишка за кувшином», «Колдунья», «Самые красивые глаза», «Разноцветное небо и лавочка»… Одни перечисления говорили уже о немалом, и рисунки, честное слово, были хороши – яркие, свободные, смелые.
«Розовая душа»… Наверное, это действительно так, потому что Антошка сразу показалась на редкость распахнутым и добрым человечком. Говорят, такой она стала за последние год-два, уже тут, в Ските.
Под шум тайги и пенье Аристотеля
В предпоследний день мы пошли с Беляковым в лес. Это – по его части, как и рыбалка. У Никифорова заботы «железные» ‒ трактор, сенокосилка, мотопила, лодка. Так уж они распределились по своим привязанностям и наклонностям.
Уже через час я увидел, как привольна и щедра приленская тайга. То и дело вспархивали с тропы рябчики, пролетали стороной осторожные глухари. Выскочил и сел в нескольких метрах заяц. Метнулись в лесополосу косули. Володя вёл меня по путику, проложенному десятки, а может, и сотню лет назад каким-то здешним следопытом и передавшимся по наследству вместе с простыми, но надежными ловушками. Они напоминали пасти, а назывались по-местному слапцами. Впервые встретил такое словечко. Хозяином ловушек до Белякова был Николай Козлов. Перед отъездом из опустевшей деревни он передал их Володе. Последний Козлов, фамилия которых когда-то дала название их деревне…
Ловушки в тот день были не слишком щедры и принесли лишь одного рябчика. Еще трёх – по числу имеющихся патронов – мы добыли на обратном пути. Ужин был обеспечен, а большего и не надо. Разумная достаточность…
В дружеском общении быстро пролетело несколько дней, и наше недолгое гостевание в обители муз закончилось. Когда мы садились в лодку, нас провожали не только сами скитовцы: умудрено поглядывали сверху регулярно будивший по утрам петух Аристотель и курица Философия, путались в ногах собаки Мата Хари и Бой, хрумкали листьями крольчихи Психея, Пенелопа и Нора во главе с папой Карло, чуть в стороне держались шесть котов и кошек, возглавляемые страстными любителями техники Бенцем и Пежо. А за ними, почти незаметные, махали мягкими лапами домовые Задеван, Петруша и Валям. Наверное, те самые, с первой картины Белякова, только теперь они выглядели довольными и счастливыми.
Снимок на память всех жителей Скита перед нашим отъездом. Фото автора
P.S. Никифоровы и Беляковы продержались в своём Ските-Ауровиле до тех пор, пока не подросли дети, которым понадобилась настоящая школа, хотя начальное образование родители дали им сами. Александр со своей Ириной перебрался в райцентр, со временем он стал, как я уже упомянул, признанным сибирским поэтом, вступил в Союз писателей России, выпустил в Иркутске шесть сборников хороших стихов и краеведческую книгу «Память Верхоленска». И конечно же, неслучайно верхоленцы доверили Александру с Ириной очень нужное и благородное дело ‒ охранять от вандалов знаменитые Шишкинские писаницы. Сегодня их дети – уже взрослые, и пусть они выросли не знаменитыми творческими личностями, но зато стали неравнодушными и интересными людьми, настоящими профессионалами в своих сферах. Иван выбрал профессию спасателя, он учится в Академии МЧС и работает одним из руководителей этой системы на Верхней Лене. Марина ‒ успешный сотрудник одной из компаний Нижнего Новгорода. У Александра подрастает три внука, и самый младший носит его имя.
Владимир Беляков в конце 90-х перебрался со своей семьёй на Вологодчину. Несколько дет назад мы встретились на его очередной успешной выставке в Москве.
Мы с Владимиром Беляковым на выставке его картин в Москве.
Для каждого из «скитальцев» прожитые на Верхней Лене годы запомнились как прекрасное и неповторимое время, пусть и очень непростое в смысле материальном и бытовом, но замечательное в духовном. «Это были десять моих золотых лет», ‒ такую оценку дал «Скиту» Александр Никифоров в год своего 80-летия.
Александр Никифоров. Коллаж Владимира Белякова