«Поэт, драматург, прозаик. Член Союза писателей России, член Союза журналистов России. По первому образованию – геолог, по духу – путешественник, по увлечению с детских лет – фотограф. Стихи и проза Владимира Фёдорова публикуются во многих российских и зарубежных литературных изданиях, переводятся на иностранные языки», – так пишет о себе автор.
Для довершения портрета к этому краткому наброску стоит приписать ещё несколько строк. Многогранная натура автора нашла глубокое отражение в литературном творчестве, мысленно преображая своего носителя, то в героя, то в очевидца его произведений, заставляя соприкасаться с чужими неведомыми судьбами…
Произведения Владимира Николаевича Фёдорова на протяжении многих лет не раз находили путь к сценическому воплощению, будь они написаны для детей или для взрослых. Их делает привлекательными для постановщиков яркая образность, тонкий психологизм, глубокий конфликт, актуальность и состоятельность идеи – словом, всё, что определяет хорошую пьесу. Его сюжеты близки и понятны, и наполнены общими для многих людей переживаниями, а потому завоевывают любовь читателей и зрителей. Автор – неутомимый исследователь физического и духовного мира. Он умело и равно кропотливо вводит нас своей писательской рукой в круг жизни обыденной или героической, знакомит с личностью любого уровня, любого масштаба, находя важное и в малом, и в большом. Зачастую его произведения невозможно представить вне контекста значимого исторического периода. Их насыщают реальные лица и реальные события, оставившие след в истории. Не отсюда ли тяга автора к исследовательскому посылу и точным фактам! Литератор соседствует с историком, который любовно восстанавливает ушедшие дни на страницах своих книг. Такой подход характеризует не только многое из прозы или драматургии В.Н. Фёдорова, но и из его стихов.
Особенно интересны с этой точки зрения поэтические циклы, где есть возможность глубоко и всесторонне раскрыть тему. Памятны названия таких циклов – тетради: «Колымская тетрадь», «Африканская тетрадь»… Здесь «тетрадь» одновременно выступает как жанр – записки, которые постоянно пополняются, и по окончании одной тетради могут быть продолжены в другой. Также тетрадь выступает и как образ – напоминая о чём-то ушедшем, о вещи из прошлого, имеющей свою историю, чем неизменно становится исписанная тетрадь. Простейший пример – ученическая школьная тетрадь – она хранит на своих страницах некий временной отрезок, где есть и ошибки настоящего, и постижение нового, и осознание пройденного. В логическом завершении этот образ становится прообразом и символом человеческой жизни.
Поэтические тетради Владимира Фёдорова под его пером обретают эстетическое и философское звучание, впитывая в себя глубину исторического видения и прозрение в будущее.
Впервые я соприкоснулась со стихами Владимира Фёдорова в сборнике «Такова судьба гусарская». – Якутск: Бичик, 2012. По сути, этот сборник можно назвать тетрадью или дневником, где ведёт свои походные записи военный, гусар. В его груди нашлось место разным чувствам: отваге, печали, смерти, любви!.. А в аннотации книги вдобавок есть прямая отсылка к истории – «посвящается 200-летию победы в Отечественной войне 1812 года, её героям, а также Году российской истории».
А далее ещё одно важное пояснение – «стихи написаны от имени одного из офицеров той эпохи со всеми перипетиями воинской службы, побед и поражений, солдатской любви».
Это пояснение говорит не только о том, что в сборнике стихов есть главный персонаж, лирический герой, но и том, что помимо чувственного пласта, стихи насыщены событиями. Как оказалось при прочтении, заданная в стихах хронология событий постепенного продвижения русских войск к Парижу легко позволяла выстроить из них событийный ряд и наметить действенную линию. Такая гибкость и пластичность поэтического текста обусловила быстрый и качественный переход из стихотворного цикла в жанр драматического искусства.
Идея создания пьесы из «гусарских стихов» Владимира Фёдорова у меня возникла сразу. Это был благодатный материал для спектакля: в нём не только полноценно раскрывалась человеческая судьба, превращаясь в человеческую историю, переходя на уровень общечеловеческого обобщения; не только был заложен громадный потенциал для сценического воплощения: наличие ярких поэтических образов, сюжетность, действенность, событийность; но и прослеживалась синтетичность стиха, позволяющая приять в канву спектакля необходимое дополнительное количество исторического материала.
Такими характерными «сценическими» особенностями, на мой взгляд, обладают и другие стихотворные циклы В.Н. Фёдорова, другие поэтические тетради, которые мне доводилось читать и воплощать на сцене.
Отмечу, что для меня наиболее притягательной стороной творчества этого автора является создание мира образов, оживающего в окружающей действительности. Автор обладает ценным даром пронизать реальность с разных небытовых ракурсов: метафорически, символически, поэтически, мистически, исторически, философски…
Из этих аспектов у В.Н. Фёдорова складывается и концепция образа самого произведения. Но есть одна главная черта, присущая его авторскому стилю: это гуманизм. Он осмысливается В. Фёдоровым с точки зрения вечных человеческих ценностей, а его творчество несёт в себе идею нравственного торжества добра над злом. Эта формулировка не утверждает обязательный счастливый финал истории, а лишь говорит о том, что даже в трагических обстоятельствах дух добра не сломить, он сильнее, он выше и значимее всего тленного, преходящего и обыденного. Эта тенденция становится в произведениях писателя жизнеутверждающим посылом.
Авторская стилистика, его образный мир явились основным критерием при переводе его поэтического цикла на сценический язык действия и образов!
Искусство в первую очередь изображает мир образами. И театр не исключение.
«ПАРИЖСКИЕ ДНИ. 1814 ГОД»
Итак, данное воспоминание относится к проекту «Московский театр имени М.Ю. Лермонтова» и уже моей собственной постановке 2014 года и связано со спектаклем «Парижские дни. 1814 год», который был посвящён 200-летию взятия русскими Парижа и победе в войне с Наполеоном. В 2015 году спектакль был отредактирован к Году литературы.
В этом спектакле было много символов, связанных с образом России и таким явлением, как война. Большей частью они выражались через ткань, поэтому она занимала важное место в декорации и уже изначально смыслово присутствовала на сцене.
Газовые ткани вишнёвого цвета крепились к трём лёгким металлическим аркам, которые символизировали триумфальную арку победы. Ткани были скручены и свисали по краям арок, как собранные миникулисы, которые открывали место действия.
Драматург, писатель и журналист Юрий Ришивський так описал эту картину:
«Словно нарисованы чудо-карандашом по воздуху, они создают в пространстве символ истории. А вместе с тем – еще не одухотворенный человеческим присутствуем фантазийный мир театра, возвышающий и жизнеутверждающий. И вот тишину нарушает одинокий вой волка, страшный, мистический. Так звучит само предчувствие беды. Появляются актеры, и оживает эфирная конструкция, обретая множество смыслов и значений».
За арками находился воздушный задник из тонкой ткани – образ неба и багровых туч, рождающих тревожные предчувствия. Объёмные тучи были наложены сверху и прикреплены к заднику. Они были, будто фигурно вылеплены, из такой же тонкой ткани больших прямоугольных полотен, которым была придана необходимая форма. Багровые небеса выглядели полупрозрачными, словно полны бестелесных созданий, что появлялись и растворялись в небесах – эту линию вели аллегорические женские образы спектакля – то были Мысли о войне и мире, которыми пропитался воздух. (Их олицетворяли пять девушек в чёрных строгих одеяниях). Они появлялись в моменты обострения конфликта сюжета.
Противоположный им образ – дева в белых одеждах – Белая Охотница (аллегория войны). В её костюме был длинный-длинный шлейф, символизирующий нескончаемые войны, которые от века к веку ведёт человечество. Шлейф был неровный, с узлами, складками – символ дисгармонии, ужасов и военных тягот. Он напоминал хвост гидры. В руках Войны этот шлейф превращался в смертоносное оружие.
Этот персонаж увиделся как образ собирательный: и женщина, владеющая всеми видами оружия, соединяющая в себе черты охотниц всех времён; и оборотень с повадками волка-убийцы. Это существо мифологизированное. На этом образе строится действие, и он несёт важную смысловую и метафорическую нагрузку, наполняя спектакль своеобразной поэтикой борьбы и противостояния сил света и тьмы.
И вот тишину нарушает тот самый одинокий вой волка, о котором написал Юрий Ришивський. Так страшно и мистически звучит само предчувствие беды. И это начало войны 1812 года… Дополнительными символическими средствами для создания образа России, принимающей участие в военных событиях, стали свечи, бумажная треуголка (утрированный атрибут французского императора) и клинок.
Белая Охотница появлялась в начале спектакля как символ начала войны с Наполеоном. Она преследовала русского Воина, нападала, ранила, старалась запугать и убить. Персонаж русского Воина так же был образ собирательный, со всеми присущими чертами отважного солдата-патриота. Но в нём отразилась и линия лирического героя, подробно и весомо выписанная В. Фёдоровым в цикле «гусарских стихов».
Полная сил, Война куражилась над обессилившим противником, лицемерно меняла маски, прикидываясь то сестрой милосердия, то заботливым и мудрым другом, то роковой женщиной. Она проявляла немалую изощренность, чтобы победить воина-мужчину, сломить его боевой дух, заставить сложить оружие. И лишь исчерпав все обманные тактические средства и военные хитрости, становилась открытым врагом, затевая смертельную схватку.
На фото: сцена из спектакля «Парижские дни. 1814 год» – Белая Охотница и Воин. Фото Владимира Фёдорова
В середине спектакля Война была посажена на цепь, как дикий, кровожадный зверь (параллель с мифологическим волком Фенриром). И в какой-то момент она срывалась с цепи и вновь появлялась, как белый обезумевший призрак, как бесконечная угроза новой войны.
Многочисленные символы и образы спектакля существуют во многих измерениях, чтобы показать мир как можно шире. Плавно перетекая из одного в другой в каком-то неуловимом перемещении людей, декораций и реквизита, они меняли место и время действия, создавали необходимую атмосферу соответствующих сцен. Так поле под Смоленском предстаёт сначала в воспоминаниях раненого солдата полем, где произошло Аустерлицкое сражение, а потом переходит в поле, назначенное судьбою для битвы под Бородино.
Затем место действия трансформируется в улицы Парижа, театр Тальма, салон мадам де Сталь. В финале на сцене появляется символический корабль-призрак, на который всходит восставший из гроба Наполеон, мечтая о новом военном походе. И все эти изменения происходят при помощи тканей на арках.
То тканями взмахивают, и они нависают тяжёлыми тучами над полем брани, то являются лёгкими крыльями, уносящими в небеса души погибших, то застилают всё пространство, как плотный туман на дорогах при передвижении войск.
Чтобы представить образ захватчиков, ткани использовались в качестве высоко поднятых знамён французской армии и развивающихся плащей военного командования. Передавая образ разорённой России, они становились свёрнутыми кулёчками – младенцами в руках несчастных, измученных вдов. И символическими траурными одеждами при оплакивании русских солдат, павших за Родину.
Уже рисуя пространство Парижа, ткани обыгрывались как лёгкие утренние уборы парижанок, в которых они кокетничали с победителями; и языками пламени в гостиничных каминах. В театре, где Тальма играл Гамлета, ткани колыхались тихим призрачным прибоем и после вздымались, как морские волны. В салоне же мадам де Сталь они превращались в складки её роскошного платья.
При мыслях о новой угрозе войны ткань на центральной арке становится языком колокола, а две боковые выстраивали два борта корабля. Тревожный условный набат созывал всех на призрачный корабль Наполеона, чтобы остановить мятежный призрак императора, который вновь и вновь мечтал покорить Россию.
В спектакле «Парижские дни. 1814 год» предстаёт образ России-Защитницы, которая несёт народам мир, спасая их от войны. В трудный и страшный час Россия берёт оружие, обнажает клинок и сражается за свободу. Призывая своё воинство, она вкладывает священный палаш в руки доблестного и выносливого солдата-освободителя, который через всю войну несёт в своём сердце огонь веры, чести и мужества.
Русский Воин и женщины (аллегории мыслей) собирают костёр из поминальных свечей
Все символы в спектакле отчетливы и узнаваемы. К примеру – свеча. Она появляется в руках у женщин, олицетворяющих мысли, как светоч, прозрение; в момент звучания колокола – как вера; её проносят над Бородинским полем, чтобы обнаружить среди погибших еще живых, а значит свеча здесь – надежда. Она же символ любви, именно под её светом пишет гусар письмо в Россию своей возлюбленной. На корабле призрачного Наполеона – как символ покаяния и расплаты за грехи и зло, принесенные в мир. Свечи сопровождают воина – защитника отечества (и в целом мира). Из них же составляется и поминальный огонь, что каждый раз пылает в походном костре. Иными словами, походный костёр горит, как поминальные свечи.
По ходу спектакля он разгорается всё больше и больше, ведь число погибших растёт с каждым днём, соответственно увеличивается в костре и количество поминальных свечей. Они появляются и в руках женщин в чёрном, застывающих придорожными крестами, обращая мысли зрителей к бессчётным погибшим, которыми были устланы дороги на Париж.
Вообще огонь в этом спектакле можно приравнять к действующему лицу: он предстаёт перед нами в разных ипостасях – как домашний мирный очаг, походный костёр, согревающий камелёк на постоялом дворе, светоч истории, и как уже сказано было выше, свет и тепло Веры, Надежды, Любви. Но неизменно – Огонь верный друг и защитник русского Воина и заклятый враг волка-оборотня, Войны.
А вот арка – символ победы, триумфа русского Воина над войной.
«И в нужный момент декорации теряют свою ажурность, словно взмахом волшебной палочки они преобразуются в твердыню, основательную и нерушимую, о которую разбиваются планы Наполеона», – писал Юрий Ришивський.
Прозрачные ткани – «одежды» арок преобразуют их и сами преобразуются во всё новые и новые декорации и предметы. Бесконечный ассоциативный ряд не прерывается до конца действия.
В этот поэтически-метафорический ряд можно отнести также образ маленького несчастного императора и большой треуголки. Эти яркие и ёмкие сравнения в стихах В.Н. Фёдорова послужили символами для образного решения сцен.
Приобретающая символическое значение треуголка Наполеона, сделана из газеты, и тут своя логика. Слава тирана, возвышение его – все это газетная шумиха: величие каратышки-императора надуманное, а поступки – греховны, античеловечны и преступны.
Французская армия разбита и бежит.
«И вот на сцене зритель видит, будто бы нарисованный фантазией русского народа, сатирический портрет Наполеона, который предстаёт перед нами в образе опростоволосившегося волка. Волк–император заслуживает проклятья, анафемы, ну уж никак не уважения. Он коварен и хитер, самовлюблён и жесток. Но только Гончего (М.И. Кутузова) ему не обмануть. Здесь позы и льстивые речи бессильны». (Ю. Ришивський)
Треуголка императора по ходу спектакля претерпевает несколько трансформаций: из огромной гиперболической, в которую хочет спрятаться всеми отвергнутый тиран, уйти от действительности, она с лёгкой руки русского Воина превращается в детскую игрушку, бумажный кораблик – воинственный грозный символ сменился на мирный, забавный. В финале же умы, жаждущие войны, вновь наполняют его воинственным смыслом, обращая в военный корабль. И здесь проскальзывает параллель с современностью. Корабль ассоциируется с символом раздора России и Франции – так называемым Мистралем.
Патриотическая идея и идеалы гуманизма стали лейтмотивом спектакля, в котором отчётливо звучит основная мысль: патриотизм русского народа положил конец захватническим войнам Наполеона Бонапарта; Россия и Европа оказались лицом к лицу. Кто же выражает идею просвещения и духовности? И кто сеет варварство? Страшные опустошающие десятилетия войны уже снова сбрасываются со счетов. Человеческие жизни не в счёт. Идея войны неистребимо живёт в умах людей.
Но в спектакле европейская Франция предстаёт не только как источник военной агрессии. Одно из важных мест в драматическом повествовании занимают сцены, посвящённые французскому искусству и литературе. Например, творчеством выдающегося французского драматического артиста Тальма, как показано в спектакле, восхищались и в России, и во Франции. Язык искусства, как известно, может быть сильным объединяющим средством, служащим идеалам взаимопонимания и примирения. Эта мысль объясняет должное внимание в спектакле, уделённое французской культуре и эстетике.
Это также подметил драматург и журналист Ю. Ришивський:
«Здесь Тальма – воплощение французской культуры, которая может побеждать без оружия. Отдельная сцена отведена монологу Гамлета, которым прославился знаменитый театральный реформатор. «Быть или не быть» – звучит как прибой, но в нем угадывается беспокойство шторма, чувствуется нарастание тяжелых волн до девятого вала, беспощадная ярость морской стихии (и человеческих страстей) – вызов её, сопротивление человека, ужас бездны, и, в конце концов, напряженное умиротворение: «В своих святых молитвах помяни мои грехи».
Сцена из спектакля «Парижские дни. 1814 год» – «Снежный занавес»
Постпредство. Фото Владимира Фёдорова
Инсценировка «Парижские дни. 1814 год» составлена по произведениям русской и французской словесности выдающихся деятелей политики и культуры XIX – XXI вв. Тонкое переплетение литературы прошлых века и нашей современности свидетельствует о преемственности и взаимосвязи литературных традиций, сочетание эпистолярного жанра и поэтического создают изысканную атмосферу. Она вырастает из записок Шатобриана, воспоминаний К.Н. Батюшкова, творений Шекспира, Гнедича, И.А. Крылова, М.Ю. Лермонтова, Цедлица.
Среди этой сокровищницы стихи современного русского поэта, драматурга, лауреата Большой Литературной премии России, заслуженного работника культуры Владимира Николаевича Фёдорова. Они составили главную основу и канву повествования.
Его произведения умножают национальную гордость нашей литературы и театра, так как им присуще одно бесценное качество: они объёмно выражают многогранность нашего мироздания, его бесконечность и единое целостное начало. Духовное и материальное, мистическое и реальное срастается в творческом замысле Владимира Фёдорова в удивительный образный мир и приобретает собственную живую неиссякаемую душу…
Созданию образного символического ряда спектакля во многом способствовали замечательные стихи Владимира Фёдорова, наполненные не только впечатлениями, эмоциями, но и что очень ценно для постановки спектакля, событиями – от бытового (прощание солдата с любимой девушкой) до исторического (гибель Багратиона, Бородинское сражение и т.д.), позволяющие строить действие спектакля. Прокладывать канву реалистической истории. В то же время, образный ряд стихов не позволяет свести её к простому бытописанию, тем более действующие лица пьесы аллегоричны и собирательны.
Некоторые символические образы спектакля целиком почерпнуты из его поэзии или выращены из мимоходом оброненных поэтических метафор. Среди них – основные персонажи Воина и Белой Охотницы (аллегория войны), а также поэтический образ снега и снежного занавеса, образ мистического волка и маленького императора. Стихотворные строчки нашего выдающегося русского поэта-современника открывают свои глубинные смыслы и видения, символы и реальные события для тех, кто погружается в его творчество как в священнодействие.
Интеллигентность его писательского стиля создаёт вокруг его произведений особую ауру, которую невозможно не уловить и не почувствовать. Она обладает стойкостью и силой. Поэтому обратиться к этому автору может лишь близкий по духу творческий коллектив, чтобы создать на сцене родственное по духу действенное воплощение, чтобы свойства поэтики произведений В.Н.Фёдорова переродились в свойства драматической интерпретации.
Анализируя постановку «Парижские дни. 1814 год», приуроченную к двум важнейшим датам: Году литературы и историческому событию – победе России в Отечественной войне 1812 года, Ю. Ришивський невольно проводит сравнительную параллель, обращаясь к устоявшимся критериям гуманистического искусства.
Подобная характеристика в полной мере относится и к произведениям В.Н. Фёдорова, к его творческому кредо.
«По художественному уровню и интеллигентности спектакль можно поставить в один ряд с работами лучших мастеров советской и досоветской (XIX в.) плеяды режиссеров, художников, артистов. В нём – мировоззрение, мысль, эстетика, опирающиеся на почву традиционных ценностей, в которых основное место занимает любовь к ближнему, благородство, честность, стремление к истине и, конечно, любовь к Родине.
Стихи Владимира Федорова органично вписываются в ткань текста инсценировки. Они укрепляют структуру композиции, уточняют (окончательно утверждают) сюжет и обогащают эстетику. Стихи Федорова интересны и своей поэтикой, и философией. В них проступает горечь трагедийной гусарской судьбы и вера в высокую идею их земной миссии, состоящей в защите мира от войны. Стихи звучат по-мужски, хотя в них много лирики, твердо, открывая богатство чистой души русской, с её переживаниями, любовью, созерцанием прекрасного и вынужденной констатацией существования соседствующего рядом ужасного. Фразы, наполняющие строки, оригинальны и точны. Талант поэта в глубинной, какой-то общей для человека кладези понятий, черпает важные слова, доходящие до самого сердца читателя (слушателя, зрителя), вызывающие эмоциональный подъем сочетанием смысла и звучания. Так волнует музыка П.И. Чайковского, использованная в спектакле, так трогает внезапно открывшаяся правда…
Таковы слова поэта-гусара:
«Где срастается вновь
Рассечённый по пояс поручик,
И безрукий корнет
Снова радостно машет рукой».
Или воина, вернувшегося на Родину:
«Как следы от пуль, на крыльце моем
Чёрная смородина…
Как она горька
Как она горька
Как она горька».
Или женщины, которая прощается с возлюбленным:
«Уходи…
заметелило наши дорожки.
Уходи…
Эти руки застыли, как снег.
Уходи…
Мой родной, мой хороший!
Погоди!
На пороге останься навек…»
В постановке не только грустные стихи Федорова, есть и шуточные. Как например «Письмо захватчика». Как верно подметила режиссёр спектакля, строфы Федорова содержат в себе действие. Благодаря этому качеству каждое стихотворение в спектакле представляет собой драматическую или комическую сцену, а то и зонг (разыгранная театральная песня).
Для В. Федорова свойственно подробное видение предмета, который становится объектом его внимания. Поэт словно сам из той эпохи, где существуют герои написанных им стихов, как будто присутствовал лично, пережил, осмыслил. И тон, которыми окрашен мир воображения, сходит на полутон, чтобы снова продлится тоном, уже другим, а нюансы наделяют основу импульсом кровообращения, и вот – изображаемая картина оживает и становится сущей».
Опубликовано в альманахе «Год литературы. Москва, 2015»
СПРАВКА: Волошина-Андрийчук Светлана Сергеевна. Поэт, публицист, режиссёр, актриса. Родилась в Москве. Закончила Библиотечный техникум Мосгорисполкома, Московский государственный университет культуры (специальность «Режиссура»), Высшее театральное училище им. Б.В.Щукина («Режиссура драмы»). Работала режиссёром в Концертном литературно-драматическом объединении «Москонцерта», в «Московском молодёжном экспериментальном театре п/р В. Спесивцева» (артистка драмы, ассистент режиссёра). С 2010 года — художественный руководитель проекта в Сокольниках «Московский театр им. М.Ю.Лермонтова» (режиссёр, сценарист, актриса). В 2012–2019 годах член редакционного совета и редактор альманаха «Москва Поэтическая». Член МГО Союза Писателей России, действительный член Петровской академии наук и искусств, член Союза театральных деятелей России, почётный деятель искусств России, член-корреспондент Международной академии современных искусств, член СТД РФ, действительный член, профессор Петровской академии наук и искусств.