Есть поэты, при общении с которыми рождаются эмоции, генерируемые впоследствии в неутолимое желание познать их жизнь и творчество ещё глубже, раздольно прошагать по этим вольным просторам, вдосталь надышаться целебной живицей их дел, слов и мыслей. Владимир Фёдоров именно такой поэт, во всех ипостасях своей судьбы готовый «по первому зову своё сердце отдать», которое «прогореть не может сотни лет».
Он творец размашистый, самобытный, метафоричный и удивительно парадоксальный, но при этом – бережный и чуткий хранитель северного орнамента своих воспоминаний и огненных всполохов эмоций, этих хрупких проявлений вдохновения и поэтического мироосознания. Ведь именно они даруют неугасимый свет силы и правды высветить целый мир в малой его частице, высветить человека в самом человеке! И поэзия, и другие жанровые составляющие творчества этого автора (проза, драматургия, сценарное и фото мастерство, публицистика) воспринимаются, прежде всего, как отражение его Личности, если рассматривать понятие личности не только как общепринятую философскую и нравственную категорию, но и как явление состоявшейся судьбы.
Творческая судьба у Владимира Фёдорова действительно состоялась, на данный момент можно оценивать её как «восходящий звёздный вираж»: лауреат Большой литературной премии России, международной премии «Триумф», Государственной премии Якутии, Всероссийских премий им. Н.С. Гумилёва и Н.С. Лескова, «Золотое перо Руси» и других государственных, общественных и литературных наград. На его стихи написаны песни, в театрах с успехом идут пьесы, скоро будет премьера исторического фильма, из-под его пера вышли прекрасные романы, повести и исследования, многие из которых достойны научных степеней в разных областях науки, фотомастерство отмечено во многих странах мира…
К тому же, Владимир Фёдоров – счастливый обладатель уникального нейрологического феномена синестезии, точнее – её литературной вербальной формы, имеющей дело с такой сложной субстанцией, как слово. (Некоторые учёные считают, что мы все рождаемся синестетиками, но в первые полгода жизни теряем это чувство). В этом случае восприятие в одном органе чувств непроизвольно вызывает отклик другой системы чувств, звук, цвет и пространство воспринимаются в единстве красочного, объёмного и фактурного ритмического рисунка. Слово здесь действует и как эмоциональная реакция на внешние факторы, и как знак огромной семиотической системы языка. Это и позволило поэту создать свой особый «литературный фонд» звукосимволизма (дерзкие метафоры, красочные эпитеты, сравнительные обороты, синтаксические конструкции с различными стилями речи и др.):
Прожигая переливы аметистового фронта,
Над саванной расцветает незнакомая звезда,
И апострофы жирафов над строкою горизонта
Отмечают ударенья, чтоб запомнил навсегда.
…А потом мне будут мне будут сниться битвы, схватки и набеги,
Но среди звериных хроник вдруг обнимет светлый сон:
Отцветающих акаций фиолетовые снеги
Тихо падают на плечи тёмно-бронзовых мадонн…
Но нет у Владимира Фёдорова успокоенности, а это очень полезное и врачующее качество для творчества, поэт социален по времени и авторизован во времени, ему присуща непрямолинейная система суждений и взглядов:
Иду вперёд по лезвию ножа,
Ведущего куда-то за пределы.
Мне за спиною ничего не жаль,
Летят мне в спину огненные стрелы.
Родившись на священной Земле Олонхо, этой Северной Шамбале, в якутском посёлке Таас Тумус Кобяйского улуса, стоявшего в месте слияния рек Лены, Алдана и Вилюя, поэт с детства впитал в себя и свою родовую русскую, сибирскую и инонациональную речевую среду, культуру и народные обычаи, почувствовал свою миссию на этой земле:
Сотворил меня Господь над Леной,
Окунул в морозы и пургу,
Чтобы на краю Его Вселенной
Разбудил я вечную тайгу.
Окунул Господь меня в просторы
Русской нескончаемой земли,
Чтобы обо мне узнали горы
И моря откликнулись вдали.
Разведя мерцающую память.
Под сиянья северного гул,
С головой в отеческую память
В третий раз меня он окунул.
А потом запеленал метелью,
Но помазал капелькой тепла,
Чтоб душа апрельскою свирелью
Сквозь снега и стужи проросла.
Впитал поэт и веру северных народов в мистическую силу произносимого Слова, которая для них поистине сродни великой вере в силу молитвы. Якутские слова, знаменующие мощь и силу, звучат, как разрезающий воздух клинок, слова щедрые на добро (алгыс) – пахнут руками матери, смотрят на мир распахнутыми глазами ребёнка, а слова, несущие проклятие (кырыыс), несут в себе стылые шаги смерти и разлуки… Вобрал в себя мощную сакральную силу этого места, знания о которой хранят древние эпосы, священные артефакты, захоронения шаманов. Недаром именно из этого Кобяйского улуса вышла целая плеяда известных деятелей литературы и культуры Якутии: Н.Лугинов, А.Борисов, А.Кривошапкин, И.Иннокентьев, Т.Сметанин, П.Ламутский, С.Зверев и др.
Свою новую, уже девятую, поэтическую книгу Владимир Фёдоров назвал «Небесные тетради», распределив текст по шести разделам-тетрадям, в названиях которых явственно проступают настроение, состояние, символы и знаки именно этого места и времени соприкосновения настоящего с предначертанным:
Заветные крылатые тетради
К закату набрались небесных сил,
Не славы ради, не корысти ради
Я столько лет с ладоней их кормил.
Я их в полёт тревожный отпускаю,
Застыв у синей бездны на краю.
И верю, что они, собравшись в стаю,
Под звёзды душу вознесут мою.
Назвав разделы книги тетрадями, автор вложил глубинный сакраментальный смысл в это слово, имеющее в своём корне магическую греческую цифру «тетра», символизирующую совершенную и справедливую гармонию мира, с её четырьмя сторонами света, стихиями и временами года. В христианстве же число 4 – число тела, в котором скрыто число 3 – это душа. И в тетрадях книги тоже скрыта душа поэта, главный орган его существования, именно она «апрельскою свирелью сквозь снега и стужи проросла».
Свою душу поэт не пестует в саване покоя, он – «поющая в рифму птица» – неуклонно стремится в полёт к запредельной синеве небес, ведь только в неукротимой стихии полёта можно осознать свою абсолютную высоту:
Птицы крошки с рук его клевали,
Издали приняв за своего,
Потому что иногда встречали
В небесах летящего его.
Владимир Фёдоров знает истинную цену Слову, оно неукротимо подпитывается подземными родниками его неординарной судьбы, этим бесценным жизненным материалом. Это слово певуче ворохнётся в сердце и родится на свет Божий или в пронзительном предчувствии любви, в её сияющем солнечном ливне, или в горячечной боли невосполнимых потерь. Только тогда это слово живое, только тогда слышно его биение:
…Такова поэту Божья воля,
Чтоб платил он кровью за слова,
Чтоб росли стихи из чистой боли,
Всуе не плетясь, как кружева.
Чтоб его не баловали грёзы:
К звёздам вознося, бросали ниц.
И чтоб многоточия, как слёзы,
Прожигали всполохи страниц.
И чтоб лишь в последнюю дорогу,
Из-под сердца вынув горстку слов,
Дал Господь их, радостных, немного
Лучшему из избранных сынов.
Дыхание живой, импульсивной поэзии всегда диаметрально отличается от натужно-задуманного стихосложения. Последнее вымученно, принуждённо выманивает слова из их нутряного анабиоза. И бродят затем неприкаянно эти потерявшихся в мире людей стихи, и «мудрость их не стоит и гроша, она пуста, как сорванная пена». Поэтическое древо Владимира Фёдорова никто не тянет насильно за макушку, рост и расцвет его естественно соотносимы и органичны жизненным циклам самого автора, так строка за строкой и формируются новые кольца-книги:
А он сидит на смятой крыше,
Забыв про раны на крыле…
Пока поэт хоть что-то пишет,
Он нужен Богу на земле.
Живая плоть лирических произведений книги – это величественный, но и сокровенный гимн Любви, ради которой сложены лучшие песни и найдены заветные слова, воскрешаются угасшие мечты; она одновременно всепоглощает тебя, но и возрождает вновь:
Чёрные чернила на листы ложились,
Звали, проклинали, умоляли вновь.
А в последней строчке алым засветились,
Словно на бумаге проступила кровь.
Он заснул под утро, бледный как распятье,
И во сне, конечно, видел он Её –
Дар судьбы бесценный
и небес проклятье,
Счастье
и несчастье горькое своё.
Фёдоров обрёл себя и как поэт Памяти, его воспоминания – это новое видение истории через образы памяти, через сопричастность всему. Потомок казака-землепроходца из отряда воеводы Петра Ивановича Бекетова, в 17 веке пришедшего из Енисейска на реку Лена, сохранил он в своём слове овеянную вечной славой жизнь наших русских первопроходцев – достойных сынов великой эпохи Российской империи:
А пришло-то их чуть боле
Трёх десятков казаков,
Видно, только Божья воля
И хранила смельчаков.
И в кругу том, почитай-ка,
Был и нашенский один
По прозванию Гуляйка
Фёдоров казацкий сын.
А как потомок ссыльного политкаторжанина из Санкт-Петербурга мог ли он оставить за границей своей жизни тему ГУЛАГов всех времён и народов, тему предательства и преданности, коварства и родной молитвы за узника, вёрсты скорбных стылых дорог, ставших погостами для несчастных. Мчатся здесь горькие строки и на самом вздыбленном, самом взмыленном скаку вдруг входят в кульминационное пике, в свою мёртвую петлю, а дальше – только скупая тишина и прожигающая сердце боль от этой дикой и невозможной человеческой правды:
Этим миром и небом забыты,
Понапрасну свой час они ждут:
Не отпеты они, не обмыты,
А таких в чистый рай не берут.
Подогнув истощённые ноги,
Тут на каждой проклятой версте,
Словно звенья цепи вдоль дороги,
Цепенеют они в мерзлоте.
Книга «Небесные тетради» философична и мудра, но с тем великим чувством меры, которое сродни с чувством зрелости и своей нужности этому миру. Если задаться целью обозначить один главный «родовой» признак этой книги, то можно потерпеть полное фиаско или получить в итоге слишком одностороннюю конструкцию суждений… Книга многогранна и многослойна, но одно можно сказать точно: всем произведениям этой книги не присуща статистика, их основной художественный вектор, их родство – динамика, её неуловимое переплетение, пульсирующее в чувственном восприятии. Динамика, стремительно восходящая по спирали проникновения в слог и нерв бытия, нереальная в своём мистическом предсказании будущего и прозрении в прошлое:
Напрягаю я слух,
чтобы неслышное это услышать,
Заостряю я глаз, чтоб увидеть незримое мне.
И снисходят, как гул, откровения тайные свыше,
И старинные знаки пылают на тёмном окне.
В наше неоднозначное и горячее время, среди круговерти мнений, вкусов и предложений, гулом набата и благовестом колоколов прозвучит книга с голосом Родины, книга истинного действия и животворного, остро актуального слова, наполненная любовью к истории, людям, природе и её обитателям, озарённая смыслом великих понятий нравственности и гражданственности, без которых и невозможна подлинность поэзии.
СПРАВКА: Нина Попова – поэтесса, публицист и переводчик. Родилась на Белгородчине. Окончила с отличием Московский полиграфический институт имени Ивана Фёдорова, Высшие литературные курсы (семинар Валентина Сорокина) и аспирантуру Литературного института им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук. Член Союза писателей России, Славянской литературной и художественной Академии (Болгария), Академии поэзии и Академии российской литературы. Лауреат литературно-общественных премий и наград им. С.А. Есенина, М.Ю. Лермонтова, Г.Р. Державина, «За вклад в просвещение», «За гражданское достоинство» и др. Заместитель председателя Союза писателей России.