«Такую уйму бабочек Звереныш видел только однажды. Невесть откуда взявшиеся, одинаково белые и разом потерявшие всякое ощущение опасности, они сбивались на влажных проплешинах лесной дороги в плотные круги, напоминавшие невиданные трепещущие цветы… Сейчас белых бабочек было не меньше, но они были переполнены жизнью и скоростью, стремительно неслись навстречу Зверенышу искрящимся белым потоком и, ловко уворачиваясь перед самыми щелкающими зубами, оставляли на языке только привкус холода… » — так врывается в безмятежную зимнюю спячку медвежонка белый сон о бабочках, переходящий в белую зимнюю явь, чёрной молнией пронзающую всю его жизнь.
Повесть «Сезон зверя», опубликованная в журнале «Полярная звезда» (1996, N 1,2,3), — новая страница в творчестве Владимира Федорова — писателя, живущего и работающего в Якутске и являющегося сегодня одним из ярких представителей русской литературы Якутии. Думается, что именно он может быть сейчас отнесен к числу тех самобытных художников, творчество которых рождается и живет в русле общерусской литературы, имея в то же время специфические черты, обусловленные особенностями своего сибирского регионального материала, подлежащего, вместе с тем, осмыслению в контексте общерусской художественной культуры.
Автор книг стихов ‘Звезда в снегу» (Якутск, 1982), «Автограф души» (Якутск, 1986), «Красный ангел» (Якутск, 1991), «Формула любви» (М., 1995), Владимир Федоров вошел в литературу как поэт.
В 1980 году в журнале «Литературная учеба» была опубликована подборка его стихов, и первым откликом на эту публикацию явился отзыв Юрия Кузнецова, увидевшего в стихах начинающего поэта «некое поэтическое предзнаменование»: «У него редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей … Он обладает внутренним зрением, которому открыты уже не опенки и виды, а видения. Не каждому дано такое. Одно из лучших его стихотворений «Сон» — это видение …
Удивительное предвидение! В тех первых стихах Владимира Федорова очень трудно было обнаружить и уловить увиденное Ю.Кузнецовым «предзнаменование» того печального и высокого света зыбкой, почти ирреальной красоты, которым будут освещены все последующие творения писателя. Не случайно ведь в том же отзыве, опубликованном в 1980 году в журнале «Литературная учеба», Юрий Кузнецов говорит и о том, что для лирического героя Владимира Федорова характерна помять, «которая преодолевает детскую и вообще идет дальше рождения и смерти отдельного человека .. .»
Может быть, потому так высвечивает его стихи, озаряя их загадочным и печальным светом, тема художника — поэта, музыканта, творца. Это и поющий свою лучшую, единственную песню умирающий лебедь, и умирающий прямо на сцене клоун, который «так невозможно смешон»… Это и великий Вивальди, «обрученный с музыкой, с вечностью, с бессмертьем…» Это и «опоздавшее эхо» голоса Владимира Высоцкого. Это и лирический герой самого поэта, находящий то самое заветное слово «лишь у финиша.
Немного бумаги к рассвету,
К закату — немного еды.
Немного удачливой доли,
Но больше — тернистых дорог,
Где вдоволь смятений и боли,
С избытком — утрат и тревог …
Как-та роз я пригласила его на встречу со студентами нашего университета. Может быть, широко распахнутые, полные доверия и ожидания глаза юных слушателей или напряженная, чуткая тишина в аудитории вдохновили поэта, но то, что он говорил, постепенно и незаметно создало необычную атмосферу зыбкого, полуреального мироощущения, когда человек, сам того не осознавая, оказывается в плену каких-то стронных видений, мыслей, чував …
Он рассказывал об истории создания стихотворения «Женщина и дождь» … Осень в Праге. Ресторан. Полночь. И вдруг распахивается дверь, а в струях дождя под печальные звуки ночного блюза — явление Женщины … Рассказывал о том, как приходят к нему сны. Как он часто действует внутри сна и даже меняет его …
Однажды ему целый год снился один и тот же сон о Тас-Тумусе, где он родился. Он был первым ребенком, родившимся в этом поселке рыбаков и первооткрывателей якутского газа, и свидетельство о рождении его носит номер первый. И он поехал туда, в Тас-Тумус, чтобы избавиться от своего сна, но от поселочка того ничего не осталось, кроме одного дома, утонувшего в зарослях смородины. «Как она горька, как она горька, как она горька .. .»
И он назвал себя «гражданином № 1 навсегда исчезнувшего города» …
Словно круги по воде, возвращают поэта к прошлому горестные осколки воспоминаний. И рождаются под его пером то беспомощный в своем детском плаче, тощий, перепуганный телёнок на перебитых снарядом обрубках тонких ног, то лежащий в степи лицом к закату большой и сильный человек — его не вернувшийся с войны дед. И плывут над землей далеких пращуров древние звездолеты, горят на кострах влюбленные грешники, одолевают сибирские тропы первые землепроходцы, уходит в море, в свою невозвратную чужую даль белый пароход …
Чувство истории, традиционное для русской классики, приобретает у Владимира Федорова особую окраску: это история Сибири, создаваемая искусством современного писателя. Потому так интересны для нас образы сибирской Мадонны — женщины, идущей «по судьбе и па беде» «за милым вдогон», Абакаяды — легендарной красавицы-якутки, но которой перед уходом в свой знаменитый поход на восток женился Семен Дежнев.
Эта тема женщины озарено особым светом в романтической пьесе-поэме Владимира Федорова «Созвездие Марии».
Главная героиня ее Мария Прончищева — первая женщина-полярница, разделившая с мужем все тяготы и невзгоды плавания в суровых водах Арктики.
Задыхалась Мария,
И душу сжигала печаль.
И горела душа,
И катилися слезы слепые.
И в промозглой каютке
Давила за горло беда.
А когда забывалась —
Ей снились березы России …
«Созвездие Марии» — это прежде всего пьеса о любви. О любви к женщине, о любви к родине, о любви и стрости к познанию нового, неизведанного. Пред высоким созвездьем Марии преклоняет свою голову поэт, памяти о прошлом приносит он свои радости и печали. Не случайно этот раздел книги «Автограф души» назван «Эхо». Эхо памяти, верности, эхо любви …
Вы пройдете навстречу,
Вы мне улыбнетесь случайно.
Я не знаю, о ком
И о чём ваши думы сейчас.
Я не буду мешать
И не стану разгадывать тайны,
Лишь озябшую душу
Согрею в костре ваших глаз …
В одном из последних номеров журнала «Полярная звезда» за 1992 год была опубликована повесть Владимира Федорова «Звезда голуболикой Жаннет», в 1993 году она вышла отдельной книгой. Эта светлая и грустная история жизни и смерти маленькой обезьянки с голубыми щечками, не вынесшей груза стрессов человеческой жизни, ее неурядиц и нелепостей, ее мелкого коварства и крупных подлостей, ее сомнительного веселья и тяжелых приступов отчаяния и тоски. Люди, ее спасители и погубители, так и не поняли, чем они были в жизни этой маленькой, смешной и беззащитной зверушки. Наивная и доверчивая, она погибло, потому что оказалась ненужной им. Лучше бы ее не приручали!..
Первая повесть Владимира Федорова поражает своим щемяще острым чувством боли. Это проза поэта, пропускающего через свое сердце все страдания и боли окружающего мира. Ведь он, поэт, всегда идет «по лезвию ножа, ведущего куда-то за пределы»:
…мудрость их не стоит и гроша,
она пуста, как сорванная пена.
Ведь я иду лезвию ножа,
А их оно разрезало б мгновенно …
В книгу «Звезда голуболикой Жаннет» вошла и повесть «Гражданин № 1 навсегда исчезнувшего города». Казалось бы, чисто документальное, произведение это полностью построено на снах и воспоминаниях, а вечная во все времена тема Жизни и Смерти придает ему глубокую трагедийную окраску. Необычно и композиция рассказа: в ней четко чередуются сны и детские воспоминания. Сам писатель говорит: «Каждая глава начинается сном, а потом я пытаюсь вспомнить, чем в реальной жизни этот сон мог быть вызван. Причем, вспоминаю, глядя на мир глазами пяти-семилетнего мальчика ..
Владимир Федоров отчетливо осознает причины, объясняющие его переход к прозе, тяготеющей к мистическим, ирреальным ситуациям: «Я вижу много снов, но этой зимой они были особенно часты. И по ночам не стреноженное делами и обязанностями сознание совершало то, что не могло сделать заземленное тело, и переносило меня на родину. Как нередко случается, видения (вспомним Ю.Кузнецова — М.М.) вбирали в себя и причудливым образом смешивали и реальность, и странную фантастику, и абсурд, и то самое ночное откровение небес, о котором мы до сих пор спорим: верить ему или нет?.. «
И это не просто авторская мысль, а само движение авторской мысли в ее противоречиях и мучительных вопросах: а может, наша настоящая жизнь как раз не тут, на бренной земле, как все мы считаем, а там — во снах?.. И эти бесконечные вопросы, и окрашенные лиризмом и ностальгией воспоминания художника несут в себе поэзию тех нравственных человеческих ценностей, которые особенно остро начинают осознаваться лишь в результате утраты их.
Новая повесть Владимира Федорова «Сезон зверя» была «предсказана» уже давно. Еще в одном из ранних стихотворений поэт создал образ старого медведя-шатуна, вспоминающего свою молодость «в буйстве и силе, запах верной подруги и свой первый сияющий май … «. Вскоре после этого воображение его захватила история друга, геолога и страстного охотника, буквально «сдвинутого» на разных способах, приемах «борьбы» с природой, как бы «обусловившего» свою неминуемую гибель, пришедшую к нему в образе еще одного медведя-шатуна. И, наконец, как наваждение, как неумолимый призрак стал ему сниться один и тот же сон, в котором он не мог избавиться от настигающего его самого медведя: хруст валежника за спиной, хриплое, тяжелое дыхание зверя и ощущение надвигающейся опасности … Когда он написал повесть, этот сон исчез.
Повесть «Сезон зверя» превосходит все предыдущие произведения Владимира Федорова по объему и богатству содержания. В ней как бы пересекаются три сюжетные линии: реалистическая, мистическая и фантастическая. Герои повести — как в классической сказке — девушка и три медведя: медведь-зверь, медведь-оборотень и медведь-инопланетянин. Фантастическое и реальное вплетаются одно в другое, взаимно дополняя и обогащая друг друга. Мистика же, связанная с темой оборотня, придает повести мрачный, трагедийный оттенок.
Реальный медведь — герой, наиболее близкий автору. Не случайно повесть начинается и завершается его судьбой. Линия его жизни понятна и просто, но именно она, эта простота и естественность, усиливает глубину психологического воздействия истории этого героя на человека. Дитя природы, медведь-зверь полностью предоставлен своей судьбе, и жизнь его — это жестокая, смертельная борьба за существование.
Он рожден самой природой и ею же защищен, но он беззащитен перед теми, кто вторгается непрошено в нее. Черная молния, исходящая из рук страшного существа — человека, лишает крохотного медвежонка матери в пору его беззащитного детства, и он, еще доверчивый и глупый, оказывается совершенно один в жестоком мире, Тоненькая, пульсирующая ниточка его жизни может прерваться в любой момент, но судьба уберегает его от гибели.
Мы видим, как постепенно превращается Звереныш в молодого, сильного Зверя. Но вот уже прошло десять, а может, пятнадцать лет: «Зверь не умел считать, но чувствовал — немало … Он заматерел, потяжелел, шкура его из рыжеватой превратилась в темно-бурую и уже несла на себе отметины и медвежьих свадеб, и лосиных рогов, и разных других превратностей судьбы… » Он прошел эту школу тайги, запомнив все ее уроки. Он узнал, что врагами могут быть не только страшные существа — люди, безжалостные и коварные, но и сами обитатели тайги — звери.
Только Владимир Федоров, тысячи километров прошагавший с геологическими партиями по излучинам рек, склоном гор и таежных лесов, мог так чутко и бережно понять и передать мысли и чувства своего героя-Зверя, для которого каждый весенний выход из берлоги был как бы новым рождением, «явлением из лона матери-природы»: «И каждую весну как бы заново всплывали в памяти, прокручивались в лобастой голове главные события, отмеченные звериным счастьем, а чаще- болью .. .» И автор любит своего героя, жалеет и бережно охраняет от превратностей судьбы.
И если в отношении к медведю-зверю писатель трогательно добр, совсем иным предстает перед нами образ медведя-оборотня. Здесь мистика и реальность в своем слиянии рождают смятение, отвращение, ненависть и боль в душе человека. Оборотень, это странное существо на грани человека и зверя, фантастически страшен и психологически необычайно интересен. Его судьба, его проклятие предопределены самой историей и связаны с нею. Оборотничество досталось ему по наследству от отца, который в голодные годы гражданской войны взял грех на душу. Всем своим видом он, угрюмый, нелюдимый и озлобленный, был словно обречен стать и детдомовским Упырем, и свирепым надзирателем по кличке Хромой, и, наконец, мрачным, молчаливым шурфовщиком геологической экспедиции Степаном по прозвищу Тамерлан.
Обреченный на вечное одиночество Оборотень словно упивается своей отверженностью, гордится ею. Его самолюбию льстит ощущение своей силы и таинственной власти над людьми, не ведающими даже, какое исчадие ода находится в опасной близости к ним. Но писатель сумел передать и пронзительно острое ощущение боли, которое довелось испытать Оборотню в любви.
Вначале это была любовь к женщине, красавице Аксинье, узнице немецкого лагеря, где он служил надзирателем, перед которым в страхе трепетало все живое. Она доверчиво и просто отдала ему свою судьбу, но его любовь к Аксинье завершилась страшна: «Он снова ощутил, что пульсирующая на ее длинной красивой шее голубая жилка разбудила того, кто, дождавшись урочного часа, медленно начал забирать в свою власть его душу, покрывая ее шерстью. И, повинуясь ему, Степан потянулся зубами к манящей жилке…»
Он не сможет забыть Аксинью, и, когда однажды, много лет спустя, в облике зверя встретит и полюбит настоящую медведицу, и эта ночь любви станет для них единственной, потому что медведицу убьют и, ободранную, вывесят на перекладину люди, он мысленно соединит их вместе: «Потом он часто видел ее по ночам. Обычно в долгом цветном сне два зверя яростно преследовали какую-то добычу, валили ее, долго пировали и миловались на крови, а под утро Степан превращался в самого себя, а она … в Аксинью. Да, в ту самую Аксинью, еще в первом сне простившую его…»
Ту же Аксинью напомнит ему и единственная в их экспедиции девушка Вера, судьба которой окажется странно связанной и с медведем-зверем, и с медведем-оборотнем, и с третьим медведем-инопланетянином. Инопланетянин Транскрил, «трансформированная криминальная личность», родом с планеты девятой стадии развития (в то время, как наша Земля находится еще в пятой стадии), за провинность выслан на Землю в виде медведя. Раз в месяц, в полнолуние, медведю-инопланетянину разрешена детрансформация, и в такой день он принимает облик Дира, похожего на земного человека, способного не только проводить анализ ситуации, но и корректировать ее. В обличии же медведя Дир нередко следует звериным инстинктам, противостоять которым не в силах даже оставшийся в нем, медведевидном, осколок его гуманоидного сознания.
Образ медведя-инопланетянина, может быть, все-таки проигрывает в чем-то двум другим медведям. Он более благополучен, более защищен и более разумен, нежели его звериные собратья.
В нем меньше жизни и страданий. Но когда медведь-зверь, словно в страшном сне, растерзает медведя-оборотня, вконец запутавшиеся и не понимающие этого люди будут стрелять в медведя-инопланетянина и убьют его в реальности, а соотечественники с планеты Лемар увезут его на своем дисколете и снова вернут к жизни. И Вера, полюбившая Дира, навсегда расстанется с ним, хотя об этом не узнает никто из людей, живущих реальной жизнью и не подозревающих о существовании иных, фантастических миров.
Как и многие другие произведения Владимира Федорова, повесть «Сезон зверя» переполнена снами, которые видят и люди, и звери. Сон как видение или, точнее, провидение. предсказание, судьба героя. Сон как ирреальность, отражающая в себе некое раздвоение самой сущности бытия. Как тот последний сон Зверя в старой материнской берлоге, которым заканчивается повесть: «Последний луч заката, окончательно возвращая Зверя в детство, пронзил лаз берлоги. Он зажег тысячи мерцающих пылинок, которые, вырастая на глазах, превращались в бабочек. И маленький медвежонок снова радостно хватал их ловкой пастью. Но только теперь они были почему-то не белые, а красные, а потом и вовсе превратились в черных и слились в сплошную непроницаемость…»
Владимир Федоров пишет об обитателях якутской тайги, их суровых реальных законах бытия, но в конечном итоге он пишет о человеке, его углубленном нравственном поиске, многомерности и богатстве человеческой личности, сложности и красоте его души.
Летающие над землей герои, оборотни, звери, сны, видения, предчувствия, мистические провалы в «бездну» и фантастические взлеты ввысь — все это новое, яркое, живое несет в себе творческая личность Владимира Федорова — русского писателя, рожденного и живущего на якутской земле, открывающей ему снова и снова свои тайны.
Из книги «Очерки русской литературы Якутии», 1995 г.
СПРАВКА: Марта Георгиевна Михайлова (1961 – 2011), профессор кафедры русской и зарубежной литературы Cеверо-Восточного федерального университета. Член Союза писателей РС(Я) с 1993 г.
Родилась в Якутии, в селе Майя. В 1961 году окончила Якутский государственный университет, после чего работала на кафедре русской и зарубежной литературы. В 1972 году защитила кандидатскую диссертацию на тему: «Поэзия сибирской ссылки 80-90 годов XIX века».
В республиканских газетах и журналах опубликовано более двухсот её статей по проблемам литературы Якутии. Много лет вела циклы радио- и телепередач: «Творческие портреты якутских писателей», «Звезды северного неба», «Писатели — лауреаты Государственных премий», «С Якутском связанные судьбы», «Воспетый русской Музой город мой» и др. По радио России из Москвы прозвучали ее передачи о творчестве народных поэтов Якутии Семена Данилова, Ивана Гоголева, Леонида Попова, Моисея Ефимова.