«Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города» (2011–2013 гг.) – непридуманная повесть, как её называет писатель Владимир Фёдоров, на мой взгляд, – ключевое по смыслам и достаточно объёмное по охвату литературно-художественного материала автобиографическое произведение, занимающее центральное место в его книге «Ночной целитель» (Москва, 2016).
Повесть вобрала в себя реальные картинки детства, связанные с его малой родиной. Вселенная зарождается с детства, открывая каждому из нас поэтическое восприятие мира. Но самое сильное чувство в человеке – это сокровенное чувство его малой родины, откуда художник получает свой золотой запас и постоянно черпает вдохновение. Память с годами даёт о себе знать и возвращает нас к родным берегам. Писатель этот феномен объясняет «неосознанным томлением души», её «тайными механизмами». Родился он в селе Тас-Тумус, бывшем рыбацком селе Якутии. С берегов сибирской реки Лены и начинает автор своё повествование, которое подобно течению реки идёт через живое созерцание бытия, мира и человека, природы и национальной истории, включающей целостный духовно-нравственный путь народа. Бегут человеческие реки судеб, пронзающие миры, чтобы сливаться и расходиться и чтобы однажды соединиться навечно. Предваряя книгу «Ночной целитель», писатель Валентин Сорокин говорит о том, как её автор «талантливо и правдиво заземлил это всё на своём родном отчем крае, на доброй и трудолюбивой Якутии». Сам Владимир Фёдоров подтверждает мысли своего товарища по перу: «Повесть – в какой-то мере памятник моему селу и моим землякам». Многонациональный посёлок на берегу Лены вновь оживает в его произведении, он словно получает своё второе дыхание. Действительно ничего нет сильнее родовой, генетической памяти, когда душа так просится на родину, где всё узнаваемо и дорого, где все тайны хранятся в неиссякаемом роднике детства.
В повести В. Фёдорова включается и некий мистический элемент символа, числа – мистика цифр, которую испокон веков знала история мировых культур. Здесь можно провести различные параллели, ведущие к судьбам Пушкина, Лермонтова, Гумилева, Есенина, разумеется, не трактуя их буквально. Мистическое число 37 – знак смертной черты в судьбах многих творцов. 37 лет на момент написания данной повести исполнилось и В. Фёдорову – рубеж переосмысления определённого отрезка жизненного пути. К тому же 30 лет он не был на своей малой родине – творческий импульс не только наконец-то рассказать о родине, но и найти необходимый стиль, манеру письма. Известно, что историю собственной жизни способен написать каждый. Но сделать это можно по-разному. В повести В. Фёдорова прочитывается выстраданная боль правдивых строк. Что примечательно: она создана, как поясняет автор, в необычной форме «чередования снов и воспоминаний о далёком уже детстве». Сновидения как литературный приём помогают ему выстроить художественную композицию всего произведения. Сновидения в литературе – распространенный, часто встречающийся в поэзии и прозе сюжет.
«Как нередко случается, видения вбирали в себя и причудливым образом смешивали и реальность, и странную фантастику, и абсурд, и то самое ночное откровение небес, о котором мы до сих пор спорим: верить ему или нет?» – задумывается В. Фёдоров над «своеобразным феноменом» сновидений, заставляющим его жить «двойной жизнью», когда сознание и подсознание, реальность и мир призрачный соседствуют рядом. Сон – как художественное представление реальной жизни – как чисто подсознательная работа художника, которому в большей степени необходимо передать сам аромат сна, его атмосферу, а не саму суть, раскрыть природу сновидений, прежде всего, как чувственную форму подсознания. Проницательный художник прежде всего видит роль иррационального познания в творческом процессе.
Повествование и задумано как воспоминания сквозь призму сна, где попеременно чередуются две ипостаси: сон и явь. Причем логика автора и его художественный анализ предельно понятны, они отличаются ясностью мысли: вначале приводится описание сна, затем идут различные ситуации, взятые им из реальной жизни, объяснение, толкование, сопоставление отдельных эпизодов сна и действительности. Роль подсознательного воспринимается в качестве исключительной величины в логическом познании. Писатель задумывается: «… а может, наша настоящая жизнь как раз не тут, не на бренной земле, как все мы считаем, а там – во снах?» Его «непридуманная повесть» состоит из тринадцати снов. Почему? В древности число 13 считалось символом любви, не опирающейся на логику, любви бескорыстной. Оно сулило успех. 13 – число Божественное, олицетворяющее символ циклического процесса конца и возрождения, смерти и жизни, старого и нового. Движение во времени идёт по спирали. Это повторение, но на каком-то ином, более высоком уровне, включающем переживания нового, но не с чистого листа, а с памятью о пережитом, прежде. Во сне нет вещей условных, нет и времени. И наши сны бывают удивительны, многоплановы, как и сама жизнь. Не исключено, иногда обманчивы. Кто из нас, вопреки всему, не верил снам и приметам? Но жизнь предлагает порой гораздо более сложные сюжеты.
По убеждению Лотмана, «история проходит через дом человека, через его частную жизнь». Деревенский дом детства в повести В Фёдорова предстаёт как самостоятельный живой организм – за судьбой одного дома встаёт судьба целой деревни, а за судьбой деревни – судьба всей необъятной России. Основное место действия – посёлок Тас-Тумус. «Да, я стал первым ребёнком, зарегистрированным во вновь созданном Ленском сельсовете, в который вошли Тас-Тумус и ещё несколько соседних сёл. Ну, а не слишком удачный жизненный старт и последующие подобные неприятности заставили меня с годами поверить в поговорку корсаров: кому суждено быть повешенным, тот не утонет», – с нескрываемой, присущей ему иронией автор комментирует весьма знаковое событие, состоявшееся ровно год спустя после своего появления на свет. С изрядной долей юмора поведает он и о курьёзе самих родов, что приключились с его мамой именно в субботу, когда молоденькой фельдшерице позарез нужно было бежать в клуб на танцы, куда страстно звало вошедшее тогда в моду танго. Но смешного нет без печального. «Конец марта в Якутии – это ещё зима», – если бы не бабка Марья, растопившая погасшую печь, признается автор, он, оставленный на холодном столе, окончательно бы замёрз. В сборнике поэзии «Небесные тетради» (Москва, 2016), который состоит из нескольких авторских тетрадей, в одной из них – «Аквилонской» – в стихотворении «Рождение» В. Фёдоров представит это событие поэтически, невероятно красиво и сказочно, как будто и не было с ним никаких «младенческих злоключений», достигнув в нём максимальной художественной выразительности. Мы будто находимся вместе с ним посреди грандиозной эпической картины, молча застывшей в созерцательном равновесии, на самом краю вселенной, насквозь продуваемой колючими северными ветрами:
Там, где мыс золотой до камушка, / Где серебряны гривы трав,
Приняла меня Лена-Бабушка, / Повитухой моею став.
………………
И плыла внизу осиянная, / Молодая, как вечный пир,
Свет-земля моя восьмигранная, / Мой желанный Срединный мир.
И летел мой смех в обе стороны, / И росла со мной коновязь,
И цвели на ней в полдень вороны, / В ясных соколов обратясь.
Широко, всесторонне дана в повести история поколений. Чувствуется размах времени и масштабность событий. Видно, что автор крепко и прочно погружён «в материал», он щедро делится с читателем своими жизненными наблюдениями, которые Достоевский относил к «подробностям текущей жизни». Именно такими, милыми сердцу подробностями изобилует текстовое пространство повести В. Фёдорова, впитавшего унаследованный от предков-сибиряков родной сибирский язык, их народный добродушный юмор, открытость, душевную деликатность, ранимость. На долю их поколения выпали: революции, гражданская война, коллективизация, сталинские репрессии, Отечественная война, героический труд в тылу, послевоенное лихолетье, горечь одиночества вдов-солдаток, восстановление страны, во всяком случае, никакие тяготы не сделали его равнодушным к чужому горю, не отняли в нём радости бытия, ни на толику не уменьшили добра, сострадания, человечности, любви. В посёлке жили люди разных национальностей: русские, якуты, ссыльные литовцы, немцы. Владимир Фёдоров пишет свою собственную большую историю подчёркнуто народным языком. Внимательный читатель найдёт в ней множество любопытных житейских мудростей и точных наблюдений.
Лёгкая ироничная манера письма, добродушный смех окрашивают всё повествование, от которого, поверьте, не оторваться! Да и всего не пересказать! «Я стал как бы сыном цеха», – описывает автор первые месяцы младенческой жизни, протекающей в засольном цехе рыбзавода, где трудилась его мама. «Так я в полуторамесячном возрасте приобщился к производственной деятельности», – весело замечает он, правда, не без некоторой горькой ироничности, попутно упомянув, что его младших братьев «выпестовала уже бабка Дарья, а не засольный цех». Вообще, надо отметить, в тексте постоянно встречаются остроты, шутки, прибаутки, языковые курьёзы, местные диалекты, виртуозная игра слов и наречий – своеобразный сплав философии и юмора, ярко выраженной артистичности. Возникает особая аура читательского восприятия. Исследуя природу смеха, Достоевский не переставал подчёркивать, что «жизнь полна комизма». Чего только стоит у В. Фёдорова комичное письмо-заявление несчастного Вани Травкина в товарищеский суд, страдающего от побоев собственной жены Ульяны, взывающего о помощи, к тому же совсем плохо изъясняющегося на русском языке, уже не говоря о речи письменной. А «наполеоновские бои» местного значения с участием так называемых «красных» и «белых» или того же директора школы с уборщицей! Понятно, дело нешуточное, кто-то из них, чего греха таить, любил и лишнего выпить, в нашей жизни – без этого никак не обойтись!
Писатель чётко следует логике сна, коей подвластны сдвиги во времени, фатальные откровения, предчувствие собственной судьбы. Крайне привлекает гармоничное проникновение лиризма, поэтики в его прозаический текст. Причудливое соединение прозы и поэзии – удивительнейшая особенность творчества В. Фёдорова. Так скрытая во сне дата собственной смерти, ассоциативно ведёт к тайне когда-то исчезнувшей Атлантиды, города золотых ворот. Миф гибели Атлантиды, удивительным образом отозвавшийся в судьбе человечества и судьбе культур, нашёл своё воплощение в его стихах «Ида». «Атлантида необходима истории и поэтому должна быть открыта», – в магической силе её вечного феномена был убеждён В. Брюсов. Мистическая, пугающая пустота одного сна заполняется у В. Фёдорова чудом открытия сна другого: «Ты прости сегодня, Ида, / Только в полночь, при луне / Снова сниться Атлантида, / Атлантида будет мне…»
Включая в свои произведения сны, автор придерживается старых классических законов, но при этом он привносит в традицию и новое – органично подключает к прозе и магнетическое поле поэзии. Разбирать его прозу, всё равно, что анализировать звучание музыки, которую невозможно передать. С пронзительной зоркостью вглядывается писатель в таёжную глушь, где вершится таинство природы – смена времён года – извечный круговорот бытия. Неспешное, подчас лёгкое, подчас суровое дыхание природы, ткущей бесконечную нить бытия, захватывает дух. Да и сам человек соединяет в себе всё, что есть в природе. Недаром она любит пахаря, певца и охотника! Север научил Владимира Фёдорова с детства уважать явления жизни мира природы, оставил навсегда в памяти радость белого снега и холодной утренней звезды. А память не умолкает в нём и зовёт: «Только сегодня меняю я мир и Вселенную / На этот крошечный дальний кусочек земли», – проникновенно напишет он в стихотворении «Белая ночь опустилась над синею Леною…» Природа у автора как материя детства. Человек может много ездить, путешествовать, увидеть разные страны, что-то искать, но вдруг, как герой повести «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города», понять, что это всё было у него в детстве и что он потерял, что по-настоящему хорошо только дома.
Всепоглощающий мотив детства – ощущение предельной беззаботности – передаётся и читателю. После длительной зимы затопляет память густое летнее тепло, так же, как в стихотворении В. Фёдорова «Родина»: «Померкнет сон, как старая икона, / Но в полночь вспыхнет, словно наяву: / Очнулся я, / Отбил косу до звона, / Перекрестился / И шагнул в траву…» Раздолье, простор родной земли навсегда остались в его воспоминаниях: «Я топчусь у костра, где варится чай, ползаю по траве, скрывающей с головой, валяюсь в мягком пахучем сене. Хорошо на сенокосе!» – своей ясной лаконичностью его проза созвучна поэзии. Лето щедро манит своими дарами: грибы, голубика, кислица, орехи, а ещё оно неотступно зовёт на речку. Пожалуй, самое захватывающее событие – это рыбалка на Тас-Тумусе! С Графского берега в их посёлок приплывает заядлый рыбак дядя Миша, в одночасье меняя жизнь любознательной детворы. Неожиданный сон с графом Монте-Кристо явно оказался в руку! Легендарная рубка «Омуль» с немецким мотором «Болиндер» – возможность сказочных уловов: стерлядь, осётр, язь-лапоть, таймени-великаны, громадные щуки, «которые от старости обрастают мхом». Где увидишь подобное?! Автор раскрывает секреты рыбалки, к примеру, помимо сетей и перемётов, наибольшей ценностью на селе считалась блесна. Отменно рыбачила и баба Маня, знавшая тонкости столь непростого дела. Ничему не приходится удивляться: даже анекдотическая история с засохшей банкой чёрной икры, неизменно стоявшей на столе, коей ребятня предпочитала истинное заморское лакомство, привезённое дядей Мишей с острова, – икру кабачковую, выглядит здесь вполне правдоподобно! «Караси в Тас-Тумусе и ближней округе километров на сто – стать особая, вся Якутия, да, наверное, и весь Советский Союз знает, что лучше крупнее и вкуснее наших нигде нет! Бывает, некоторые из них вытягивают на три килограмма! А сколько в таких рыбинах икры – мы втроём не съедим за раз!..» – потрясающе живописует автор рыбалку на карасей. Но и тут не обойтись без поэзии, эмоционально усиливающей прозу и продолжающей её в лирико-романтическом ключе. Сочные, колоритные краски, искрящиеся золотом детства, захватывают дух:
В золотую броню одеты, / В лабиринтах подводных трав
Вы пылали, как огнецветы, / Утро раннее осияв.
……….
Что ни рыбина — то охапка! / Тяжеленные кирпичи!..
На листах безразмерных бабка / Вас загрузит в нутро печи.
…..
Нет на свете средства, / Чтоб в былое вернуться мне,
Но сияет и тянет в детство / Ваше золото в глубине.
Не счесть детских радостей и забав, каким даже послевоенное напряжённое время не было помехой: наводнение на реке, весенние разливы, чуть ли не до самой крыши накрывающие дома, а для детей, оказывается, – «самое весёлое время» – начиналась «сладкая работа» по спасению складских «подмоченных конфет», которые для сушки выкладывались на солнце. «Спасибо тебе, Лена!» – напишет автор, помня «горы» съедаемых ребятнёй конфет. И всё же зима – любимейшее время года! «В снах моих всегда по пояс снега…» – никогда не забыть ему те северные зимы, сказочные, былинные. Может, в этих воспоминаниях В. Фёдорова, как и у В. Набокова, в зиме сосредоточена «необитаемая гряда времени». Минувшее никуда не уходит. «Снег, его горсть – полвека жизни рассыпается морозной пылью промеж пальцев», – так ностальгически оживала в автобиографической книге Набокова «Другие берега» эта «мнимая величина» времени. Детство с суровыми красотами лета и зимы, северных сияний, многомесячных туманов, полярных дней и ночей, с первозданной дикой природой, а главное с энергичной людской деятельностью самобытно представлено А. Яшиным в его современной повести «Страна холода. Под опекой Арктогеи». У В. Фёдорова своя отличительная манера письма: философия сна, реального бытия, отчасти граничащие с иронией, в большей степени проникнуты чувственным лиризмом. «Пусть звенит студёная Россия», – она и звенит в его поэтической строке, поражая открытой им Северной Шамбалой. Студёные морозы, достигающие шестидесяти градусов, согласитесь, для кого-то романтика условная. Детворе приходится подолгу сидеть у окна и глядеть, «как вьюга наметает сугробы в огороде». Выходя из дома, страшно сделать первый вдох. Да, нельзя учиться, но «это ещё не значит, что нельзя гулять играть на улице». Вырастают подземные пещеры из снега: «Мы вылезаем из-под снега уже в сумерках. Хоть и ноют ноги и спины – попробуй весь день поползай на карачках! – а в душе, будто песни поют. Так хорошо, что хочется ещё что-нибудь такое здоровецкое сделать, чтоб самому ахнуть», – дальше расскажет автор и об этом смешном эпизоде нападения на обледеневшую крепость однокашника-соседа, Золотого Сени, не скрывая детского искреннего восторга и удовольствия «пилить чужие крепости».
Детство, когда твоя душа ещё не знает ни добра, ни зла, когда твоя душа, как утренний воздух, абсолютно безмятежна, когда день длится бесконечно и никак не кончается, и когда вокруг целый мир свободы, полный друзей. Безграничная вселенная воспоминаний, забытых и воскресающих снов, где писатель с фотографической точностью видит молниеносные вспышки памяти, – этот взгляд в вечность длиною в жизнь. Фотопортрет вбирает в себя прошлое и настоящее, а может быть, и будущее. Местный «мастер» Сеня Кутаркин, который щёлкал пустым фотоаппаратом, тоже запомнился автору: память сердца, души оказалась сильнее, нежели память зрительная, визуальная, оживив во временном пространстве повести образ незадачливого фотографа без всяких снимков.
Обратимся вновь к сборнику «Небесные тетради», откроем его раздел «Аквилонская тетрадь», в которой во всей красе предстаёт «Эллада, заметённая по пояс…» Из «бродячих странных снов» мы узнаем всю правду про этот особый белый рай, мечтавший о весне, про «седой безжалостный туман», услышим «белый шёпот звёздный», пронзительную «зимнюю элегию», какую, оказывается, можно написать не только осенью. Зима – «целая вечность сна», олицетворяющая спячку в природе и неторопкий период жизни человека. Подули «ветра гиперборейские», и однажды в один из таких дней поэт оставит в своей «Сокровенной тетради» мелодичное стихотворение «Метель», возможно, навеянное шотландским романтиком, поэтом Р. Бёрнсом, заметившим, что «сначала приходит мелодия». Эта нежная мелодия сопровождает и произведение В. Фёдорова, лишь вслушайтесь в её серебристое звучание:
А метель метёт, белым-бела, / А метель поёт, светлым-светла,
И пылает белым пламенем / Постель. / Дома очень важные дела,
И, конечно б, ты давно ушла, / Но куда уйдёшь / В такую вот метель…
Размах поэтических траекторий, литературно-художественная виртуозность, творческая перекличка, отголоски русской и зарубежной лирики – вся многообразная полифония огромного мира поэзии присуща стихам В. Фёдорова. Он подобно И. Северянину весь пронизан Севером. Лиричность некоторых произведений поэта настолько пронзительна, что хочется назвать его северным Есениным. Вот и стихотворение «Сотворил меня Господь над Леной, / Окунул в морозы и пургу…» сияет неким драгоценным алмазом в творческой шкатулке лирических шедевров В. Фёдорова:
Разведя мерцающую заметь / Под сиянья северного гул,
С головой в отеческую память / В третий раз меня Он окунул.
А потом запеленал метелью, / Но помазал капелькой тепла,
Чтоб душа апрельскою свирелью / Сквозь снега и стужи проросла.
Настоящий художник тот, кто видит не только собственную личную жизнь, но видит себя и других отражёнными в мире природы и всего человечества. Любовь к книге, к чтению занимала особое место в судьбе будущего писателя. «Мифы Древней Греции» раскрывали для него совершенно иные миры, загадочные, неодержимо манящие. Позже он напишет: «А я Шлимана при свечке / Допоздна вчера читал». А было в их доме «книг уйма» – индивидуальный мир книг, хранящихся на этажерке, и радиоприёмник «Рекорд», и концерты по заявкам, и учёба при свечах – разве это нынче кто-то помнит? Потому вполне закономерно, что в сны героя повести частенько наведываются небезызвестные писатели. Однако народ не жаловал иностранных авторов, предпочитал русских писателей, близких им по духу: Шишкова, Мамина-Сибиряка, Бажова. «Хорошу-то книгу никто на блюдце не вынесет, копытить надо! Ты вона, «Угрюм-реку» вези или «Золото» – невозможно удержаться, дабы не привести искромётно прозвучавшую в повести выдержку из разговора, происходящего в магазине Тас-Тумуса, часть которого была отведена под книги.
Размышления о судьбах нашей страны, о роли в ней думающего и пишущего человека чередуются у В. Фёдорова с описанием красоты природы, что постоянно открывается автору и читателю. Ведь человек словно древо, корнями которого являются его семья и близкие люди. Литературовед и мифолог В. Н. Топоров представляет универсальную концепцию Вселенной как мифологический архетип Мирового Древа, как единую модель культуры. Дерево жизни, согласно Топорову, «актуализирует мифологический образ жизни во всей полноте её смыслов и, следовательно, противопоставляет дереву смерти, гибели, <…>, зла». Оно имеет в его исследованиях глубокие философские ипостаси: “небесное древо”, “древо центра”, “шаманское древо”, “древо познания”. В. Фёдоров мифам и снам противопоставляет реальность, чтобы затем и в ней отыскать нечто символическое. Не отрываясь от своих национальных корней, он с редким художественным мастерством создаёт живые народные характеры, пользуясь искусством речевой импровизации, почти не прибегает к авторским описаниям, предпочитая форму индивидуального сказа. Чувство вины, пришедшее в снах за покинутые могилы предков, деда и бабки, равносильно для него молитвенной памяти о самых дорогих людях как залог собственного спасения. Две бабки – баба Марья и баба Даша – вобрали в себя народную жизненную философию, целое хранилище памяти нации. Именно благодаря им писатель понял, что язык – это история народа, а слово – матрица мироощущения. В русском слове заключается вся эмоционально-образная энергия, вся стихия народной речи. Вспоминается тут и язык бабушек у сибирских писателей Распутина и Астафьева.
К тому же бабка Марья с раннего детства приоткрыла В. Фёдорову дверь в мир потусторонний, мир метафизики и мистики. Складывается впечатление, что автор ищет для своих героев выход, но находит его лишь за пределами существующей реальности. На помощь приходит сказка, которая питает и возвращает детство. «Полумрак в комнате сгущается, все вещи начинают казаться таинственными, из тёмных углов выползает страх, злобно мерцает зеркало на простенке. Мне становится знобко. Воспользовавшись паузой, я тихонько пододвигаюсь поближе к бабушке, прижимаюсь к её тёплому боку. После всех ужасов и злоключений сказка кончается счастливо, солдатик благополучно добирается домой, я облегченно вздыхаю», – но сказка имеет и своё жизненное, семейное продолжение: отслужив в рекрутах 25 лет, четыре года шёл домой их дед Иван, из самого Порт-Артура. Не менее увлекательны у него рассказы про оборотней, чертей, прочую нечистую силу. Повесть В. Фёдорова полностью пропитана национальным колоритом Сибири и Севера. Она привлекает широтой охвата необычных явлений, глубиной понимания бытовых загадок: «Знаешь что, мнучек, я тебе скажу, – баба Маня смотрит на меня серьёзно-озабоченно, – это тебя Водяной пометил. Он самый… – А это хорошо или плохо? – спрашиваю я с дрожью. – Поживешь – увидишь». Сколько раз потом ему пришлось, казалось бы, в самые безвыходные моменты повторять молитвенные слова, произнесённые тогда бабкой Марьей, и неоднократно убеждаться в их чудодейственной, спасительной силе: «Живые помощи спасите меня!». А ведь спасали и хранили они писателя!
Гораздо позже эти странные тайны напомнят о себе, у В. Фёдорова появится и стихотворение про домовых, поющих за «Чёрным Мысом», страшным, запретным местом: «Их голоса кружил по долу ветер / Среди деревьев тёмных и чужих… / Нет ничего печальнее на свете, / Чем песня трёх бездомных домовых». Как лейтмотив детства в его «Аквилонской тетради» вторят им и такие строки: «И домовята, встав на табуретку, / Мою качали дружно колыбель».
Сила и краса народной речи таится в природном, цветастом образе, в притчевом и пословичном любомудрии, считал знаток народной языковой Вселенной В. Даль. Баба Марья пела внуку его любимую песню про «Кирпичики», сходную с былинным и балладным характером народного фольклора, которую лишь на первый взгляд можно отнести к разряду безыскусных, однако за кажущейся простотой в ней скрыто настоящее мастерство и самобытный талант русского человека. Автор плодотворно сотрудничает с устной народной традицией, обращается к ней, широко используя поэтику фольклора. Он старается во всех своих произведениях сохранить чистоту русского языка и вовсе не стремится употреблять иностранные слова, зная, как богат наш язык.
Если бабка Марья «разматывала клубки былин», потому с ней было нашему герою так захватывающе интересно, то бабка Даша наоборот считала её пустой выдумщицей, называя в сердцах «минхавкой», напоминающей ей некого «Минхазина». Не зря же мама читала ему приключенческую сказку про известного барона Мюнхгаузена немецкого писателя Р. Э. Распе. Никогда ничего не бывает напрасным. Кстати, в книгу В. Фёдорова «Ночной целитель» также вошла повесть для детей и взрослых «Приключения барона Мюнхгаузена на Полюсе холода», написанная и фантастически и достоверно. Нашлась еще одна тетрадь, правда, совсем иная, «толстая пожелтевшая», в старом фамильном доме барона, расположенном в уютном немецком городке Беденвердер. Читателя ждут невероятные приключения в Якутии: чудовища и шаманы, ледяные крепости и белые медведи, перевалы, ущелья, ледники, суровая походная жизнь и борьба с судьбой! Побеждают смелость и правда, бескорыстное желание творить добро и отдавать людям лучшее, что есть в человеке! Причём отыскав ценный якутский алмаз, превратить его в общее счастье! Вот таким удивительным образом, воплощаясь в литературные произведения, сказки детства обретают и главные смыслы бытия!
Но вернёмся к мифологическому моменту повести «Гражданин №1…» Внимательный читатель обязательно проследит эту связь с народным искусством, с народными верованиями. Неудивительно: автор досконально владеет данной темой. Заглянуть за свои пределы – редкий случай, который даётся не каждому смертному, а лишь избранным. Подобными людьми являлись на Севере шаманы. Особая миссия шамана – тяжёлый крест. «Пройдёт немало лет, и однажды в книге одного якутского учёного, занимающегося традиционными верованиями, я найду описание его собственных снов с точь-в-точь такими же «медвежьими» сюжетами. Я разыщу учёного, и он расскажет мне, что так во сне происходит инициация эвенкийских шаманов», – жизнь на Тас-Тумусе прямо рядом с ритуальными местами шаманов, вероятно, привнесла в сны автора повести и огромного медведя-шатуна. У якутов параллельно существуют: хороший медведь и злой, настоящий хищник. Первая половина жизни писателя В. Фёдорова, 50-летний юбилей, запечатлелись в его памяти изданием четырёх книг по шаманизму!
Знакомство с загадками природы начинается в детстве, на Севере рано обучаются охоте, рано доверяют подросткам оружие, в повести – это хорошо знакомая в народе «берданка». «Якуты считают, что главный хозяин и дух тайги – Байанай – седой старичок, разъезжающий везде на своём олене. Кто приглянется ему – тому и пошлет Байанай на тропу зайца или рябчика, ну а самым своим любимчикам выгоняет зверя покрупнее», – ну, а для остальных, как пишет автор, кому не очень повезёт, добычей становятся особенные якутские снегири-пуночки, на которых они, мальчишки, частенько охотились. Живые народные легенды – неотъемлемая часть северного бытия. Стерх – белый журавль, священная птица якутов и других северных народов, будет постоянно появляться во многих произведениях автора. Некая невысказанность, зачастую загадочность текстов Владимира Фёдорова – свидетельство символизации и сакрализации его образов.
Обращают на себя внимание одни из самых любопытнейших страниц в повести – страницы исторические, сопряжённые с темой войны, сталинских репрессий, с человеческими судьбами, неотделимыми от общей истории страны. Отметим, след трагической эпохи двадцатого столетия красной линией проходит через всё творчество писателя. В своей «невыдуманной повести» автор смог развернуть достаточно большое полотно, воедино соединяющее всю Россию, идейное поле которого уходит в бесконечность. Он соединил историю страны с историей отдельной человеческой судьбы. «Наш народ носит в своей душе, и в своём организме, и в своей истории семена настоящего трагизма…» – сокрушался Писемский (Из эпистолярного наследия). Воистину – он прав! Странные зловещие сны-видения с Берией и Сталиным, с их квартирами и собственным домом проясняются: «Но о каких 60 квартирах говорили во сне Сталин и Коганович?.. Я несколько раз задумывался над этой цифрой, но в 37 лет так и не получил ответа. Ответ пришёл значительно позже, когда я проехал (на машине, как с ними) по лагерям печально знаменитой «Колымы» и когда многие факты по сталинским репрессиям оказались открытыми. Так вот, оказалось, что во времена наибольшего «расцвета» Гулага в Якутии было около 60-ти лагерей, входящих в эту систему. А создание её началось в 1937 году. Так и сошлись вместе две цифры 37 и 60. Хорошо, что я тогда не выпросил у вождей одну из их «квартир»…» – разъясняет он ситуацию тревожного сна и её сурового соприкосновения с действительностью. Здесь же удивляет символами, знаками, совпадениями, наполняющими жизнь настоящего поэта, и его стихотворение о портрете Сталина, однажды выброшенном, вызывающем жалкое зрелище и утратившем после смерти вождя своё былое величие: «И никому он был не нужен – /Истлевший, позабывший власть… / Лишь старый дождь над ним по лужам / В отместку наплясался всласть». Оглядываясь назад, мы видим, что и новейшая история России тоже полна парадоксов. 2015 год – бурный всплеск сталинизма в России!
Комментарии излишни, когда читаешь в повести чудовищный по силе внутреннего восприятия рассказ бабки Марьи про ссыльных литовцев, которых мёртвых укладывали штабелями, чтобы весной, как оттает земля, захоронить. Вот, собственно, и вся отгадка нерусских фамилий на Тас-Тумусе. Но убивает наповал и горько-отчаянная правда поэтической «Колымской тетради» В. Фёдорова. Это тягостные стихи, чего греха таить, о том скверном времени и позорном периоде нашей истории: «Колыма»; «Монолог шофёра» – смертельный этап на Магадан; «Колымская баллада» – исповедь трёх героев-лагерников, убедительно доказывающая, что карательная система не щадила абсолютно никого, кто был способен вообще думать; «Вакханка» – один из самых страшных женских лагерей на Колыме, так цинично названный лагерным начальством, поэту кажется, что до сих пор там витают неприкаянные, измученные женские души; «Пятый элемент» – уран, добываемый на Колыме и Чукотке, никоим образом ничего общего не имеющий с фантастическим фильмом. Словом, «окаянное столетье», в котором было суждено родиться нашему поколению. Мы убеждаемся, что слово поэтическое и прозаическое может иметь разные системы координат.
Неисчерпаема и сыновня любовь к матери, В. Фёдоров недаром гордится её трудовым подвигом. В начале Отечественной войны ей было 15 лет. Крайне остро не хватало специалистов и после окончания училища ей сразу доверили рыболовецкий участок. Смена на рыбзаводе заканчивалась к полуночи. «По её вине или неопытности ни разу не был сорван план», – подчёркивает автор. Она впервые, чтобы не сгнила рыба, так как вовремя не привезли тару для её укладки, рискнула и применила сухой посол. Тюрьма для мастера ответственного участка обернулась почётной грамотой с профилем Сталина. Впоследствии появилась и медаль «За трудовой фронт». Сложной, но героической была и судьба отца: фронт, плен, концлагерь, затем опять фронт, дорога на Берлин и Победа! «Страшное это дело, война…» – не любил говорить о ней отец-фронтовик. В своей «Неопалимой тетради», которая также входит в сборник «Небесные тетради», в стихотворении «У Великой Победы заживляются беды…» В. Фёдоров упомянёт об этом «горьком привкусе» праздника, когда «бабушка Дарья снова прятала слёзы», когда «бабушка Марья вытирала глаза». «Наш семейный, победный, замечательный взвод», – восторженно скажет поэт в завершающих строках, отдавая дань памяти своим близким. Неумолкающая боль и за павшего на поле брани деда Ивана звучит в произведении «Смертельно раненое поле…» Автор бьёт в самое сердце прямым вопросом, полным душевной боли, заведомо зная, что ответа на него нет: «Но как он мог забыть о том, / Что на меня не хватит деда, / Хоть бабок будет полон дом?». Поэт использует такие литературные тропы, как метафоризация, рефрен, фольклорный зачин, повторы, инверсии. Индивидуально-художественное видение художника проявляется и в контрастном стихотворении «Птицы войны», символично олицетворяющем борьбу зловещего крылатого черного ворона и звонкоголосой малиновки – тёмных и светлых сил, зла и добра: «Эти птицы войны / Даже в полночь поют по-другому… / И несут меня сны / К перелеску и дому родному, / Где малиновки свист / Собирает в ладошки трава».
При всех своих внутренних противоречиях, надо признать, что та легендарная эпоха была озвучена песнями свершений, песнями Победы! Родина в песенно-поэтической лирике Владимира Фёдорова – понятие символическое, многоплановое. Своему послевоенному поколению он даёт исчерпывающую характеристику, вложив в эти слова невероятный порыв эмоциональной экспрессии: «Мы – дети Великой Победы, / Мы – дети Великой Страны!». Нет, никогда не забыть ему тех семейных праздников и военных песен. Песни войны – могучий набат, звучавший тогда над всей страной, формировавший информацию о развитии нашей культуры на ближайшие полвека, и сегодня по-прежнему генетически подключающий к ней ДНК русского человека. Стихи В. Фёдорова – своеобразный камертон всей песенной лирики страны. Именно в этих пламенных песнях, будучи ещё мальчишкой, он слышал нагую выстраданность строк, чувствовал ярость возмездия, приказ – стоять насмерть, приказ – вперёд.
И почему недетские те песни / Так задевали нас, совсем мальцов?
Наверно, потому, что с ними вместе / Мы шли с войны за пазухой отцов.
……………………
Я песен тех солдатских не забуду. / И где бы ни раздался их напев,
Вдруг слышу пули, что летят оттуда, / Меня с отцом случайно не задев.
Раз за разом проходя этим путём победы, человеческого преодоления и свершений, автор стремится переосмыслить доставшийся ему по наследству бесценный опыт того военного поколения. Рассказывая о пройденном, о людях, он ничего не выдумывает, даже не открывает, только вслед за своими снами повторяет забытое. Все персонажи словно проникли в его повесть из прошлого – сны и явь не отличить! Странное чувство смещения времени происходит в снах. Возможно, сны тем и ценны, что в них нет эгоизма, в них мы выглядим такими, какими нас создала природа. Жизнь сталкивает человека со многими людьми, обстоятельствами, событиями. Часть из всего прожитого легко предаётся забвению. Но всё задевшее за живое становится нашей путеводной звездой, нашей родовой, генетической памятью, нашим светом, проникнутым чувством благодарности. За каждой ироничной историей у В. Фёдорова стоит своя трагедия неосуществлённости, ожидания и мечты. Вместе с тем поражаешься тому, что в такое крайне тяжёлое время люди не теряли веры, надежды, не впадали в уныние, выживая в суровых условиях, они сохраняли добро, взаимовыручку, а главное – свою открытую, чистую душу. Проза В. Фёдорова тиха, лирична и беззлобна при всей её зачастую острой боли. В ней сконцентрировано много радости, любви к жизни. Даже «незадачливый изобретатель» дед Корнилов, местный Архимед и русский Левша, который всё делает, «как бог на душу положит», умудрившийся затонуть в северных водах вместе со своей подводной лодкой, не может не восприниматься всерьёз, вызывая наше бесконечное огорчение весьма печальным финалом своей необычной судьбы. Владимир Фёдоров мастерски рисует смешные и фатальные повороты жизни – от хитросплетений интриги судьбы – до точных человеческих образов. Разве забыть ему простодушного, подчас наивного, соседа-якута Прокопия Михайлова, прощающего неугомонной ребятне любые обиды, причинённые его единственному Золотому Сене?!
Писатель оставляет читателю свободное место для восприятия и обдумывания общей идеи повести «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города». «Чтобы там ни говорили, а Тас-Тумус всё равно самое лучшее место на земле», – верим мы В. Фёдорову, самозабвенно влюблённому в свой северный край. Жив «дух вечного возвращения», как говорил Набоков, ведь дом – то место, где мы всегда чувствуем себя счастливыми в своём прошлом, место, где прорастают корни наших воспоминаний, противостоящих безжалостному потоку жизни. «Видно, так устроено человеческое подсознание, что оно каким-то образом пытается восполнить, вернуть хотя бы во снах то, что мы безвозвратно утрачиваем в реальной жизни. Наверное, мне было бы непросто существовать дальше, неся в душе, пусть даже подспудно и неощутимо внешне, щемящую боль исчезающей родины, печальные призраки умирающего отчего дома, неприятие зарастающего травой пустыря…» – пронзительно звучат эти строки в тринадцатом, пожалуй, самом вещем сне автора. Да, он снова увидел сон. Весточка с Родины – на этот раз несомненная. 30 лет разлуки с ней не прошли для автора бесследно. Когда слишком долго ждёшь встречи, радость превращается в некоторую печаль. Слишком велика боль по старому умирающему дому. Иногда человек тоже пишет от боли, через боль и одиночество, пытаясь в пространстве времени соединить связи некогда разделившие его с родиной. Страдания и боль – неотъемлемая часть бытия. В стихотворении В. Фёдорова «Чёрная смородина», которое включено у него в «Аквилонскую тетрадь» и которое приводится в повести, долгожданная встреча с родиной не несёт былой радости, герой сполна постигает всю сущность боли и разлуки с ней:
Вот я и приплыл, вот я пришел. / Здравствуй, моя родина…
Слишком долго плыл, слишком долго шёл / Я издалека.
Как немой укор на меня глядит / Чёрная смородина.
Как она горька! / Как она горька! / Как она горька!
Да, всё земное когда-то разрушается. Но так страшно вернуться и постучаться в родной дом детства, зная, что никто уже тебе не откроет, как в стихотворении «Дом», вобравшем в себя и вселенское одиночество, и боль рождения, и смерть близких:
Там, где Чёрный Мыс с ночами слился, / Где с безлюдьем сросся окоём,
Чахнет дом, в котором я родился — / Одинокий старый горький дом. …………………..
Бедный дом… / Бодрится он для вида,
Сторожа опальный Китеж мой. / Но ночами горькая обида
На морщинах стен дрожит росой.
Кажется, что будто живы все люди, пока стоит старый дом, и значит, есть шанс на возвращение. Можно совсем не верить снам, но в то же время очень хотеть домой, хотеть на родину. Лирический герой В. Фёдорова будто впадает в бесконечно длящийся и годами повторяющийся сон, сквозь который пытается среди «горького безмолвия леса» расслышать тихие, почти неразличимые, звуки не то «белых духов-медведей», не то печальную, заунывную мелодию холодного северного ветра Борея:
А календы метут, / А недели под окнами плачут,
И негромкий огонь/ Не пытается их превозмочь.
Я бы здесь не вздыхал, / Но никак не могу я иначе:
Я за снами сюда / Прихожу почти каждую ночь.
…………..
Я ещё прибегу. / Я ещё упаду на колени.
Я ещё этот снег / Разметаю до самых небес…
Но откроются мне / Только к стенам приросшие тени,
Да откликнется мне / Только горьким безмолвием лес.
(«Вот и кончился век…»)
Но боль утрат лечится новой надеждой оживших воспоминаний, вещим сном о новом городе и новом доме – как возрождение и материализация ментальных образов и духовной работы подсознания, как спасение и защита от всех бед. Повествование В. Фёдорова построено в циклической форме фрагментарных воспоминаний, оно прежде всего основывается на логике ассоциаций и потоке сознания, чётко фиксирующем впечатления, чувства, ощущения, совпадающие с действительностью. В потоке сознания сливается время и пространство, временные пласты растворяются в ленте впечатлений как в изображении персонажей, так и в изображении событий. Не случаен и завершающий повесть сон о новом городе, представляющий ни на что не похожий, целый будущий посёлок на родине, как и дом детства, где светло и солнечно от ослепительно белого искрящегося снега. И новый Дом тоже живёт ожиданием встречи: исчезнет время невысказанности, время несчастий и потерь, комната в нём будет опять полна любимых книг, и будет звучать бабушкина молитва, что дана нам от рождения, от начала, от создания самого мира. Возможно, там будут жить совсем другие люди. Будут ли они такими же, добрыми и отзывчивыми, как те, прежние? Великий провидец Достоевский в своём небольшом рассказе «Сон смешного человека смог открыть тайну потребности духа, интуиции, – то высшее состояние, которое ведёт к главному содержанию жизни, её генеральной линии – сочувствию всему человечеству, присущее русскому духу. В. Фёдоров, если вспомнить и аргентинского мастера магического реализма Х. Кортасара, заставляет также задуматься, что первично: настоящие города, в которых проходит наше детство, или вымышленные – новый Город, Дом, куда мы хотим вернуться? Условность времени и реальности неотступно сопровождают «непридуманную повесть» автора. Может быть, это последний дом, приснившийся ему, где его душа чувствует себя в покое. Истинный дом, не имеющий ни начала, ни конца, как гласит Писание, – «дом нерукотворный, вечный». «Мы придём к нему и обитель у него сотворим» (Ин: 14:23).
Неземные черты дома, явившегося писателю во сне, будто открыли тайну всего домостроительства и обрели своё реальное твёрдое основание новой постройки, своё исконное право человека иметь свой дом, свои корни, свою веру в себя. На берегу Лены, рядом со старым домом вырос новый добротный домик, подаренный ему земляками, с которого, не исключено, «начнётся реальное возрождение села…» Сказочная избушка, и чтобы не прекращалось творчество, вполне возможно, собственное северное Переделкино. Золотой Сеня, которому они с братом в детстве чуть не выбили стрелой глаз, вызвался сам по выходным дням строить писательский дом. «Конечно, старому дому с его тёмными морщинистыми стенами и просевшей под грузом лет серой кровлей, наверное, не очень нравится соседство с невесть откуда взявшейся юной броской красоткой… <…> А чтобы дом меньше ревновал меня к ней, избушка пусть останется в реальном мире. Ему же я обещаю регулярно спускаться во снах на старые поющие половицы, растапливать скучающую по теплу печь, негромко включать оживающую в полночь радиолу и, глядя вместе с горностаем в окно на сияющие неоновые огни города Тас-Тумуса, неторопливо писать очередную заметку о моих земляках для местной газеты», – вот эти слова писателя будто идут из прошлого в настоящее, а из настоящего в наше будущее – слова памяти близким и дальним людям. Дом там, где нас ждут, лишь бы нам оказаться достойными этих ожиданий.
Автор, склоняясь над белым листом бумаги, с верой, надеждой и любовью думает о них. «…Мир вам, дальним и близким…» (Еф. 2:17)
СПРАВКА: Воробьева Людмила Анатольевна — член Союза писателей Беларуси. Автор книг литературной критики: «Душа слова» (2015), «Время жизни, любви и подвига» (2016), «Единство вечных истин» (2018).
Академик Международной литературно-художественной Академии Украины (2019), лауреат Международной литературно-художественной премии им. Г. Бёлля (Германия, 2020) за большой вклад в литературу и коммуникации, Международной литературной премии им. Н.Гоголя «Триумф» (2019), Международной литературной премии им. С.Есенина «О Русь, взмахни крылами…» (2017), а так же литературной премии им. М. Булгакова (2020), Международного литературно-художественного конкурса им. Де Ришелье (2020) и «Славянский калейдоскоп-2018», награждена Дипломом Золотой GRAND (Германия, 2020.
Публиковалась в российских газетах «День литературы», «Литературный Санкт-Петербург», «Дагестанская правда», белорусских: «ЛіМ», «Звязда»; журналах «Берега», «Александръ», «Молодая гвардия», «Подъём», «Невский альманах», «Приокские зори», «Север», «Язык и литература: проблемы теории и практики», «Аспект» (Belgrade – Minsk), «Нёман», «Новая Немига литературная», «Белая Вежа», «Роднае слова», а также на Интернет-порталах: «Российский писатель», «Литературный Санкт-Петербург», «Осиянная Русь», «Русское Воскресение», на сайте газеты «День литературы», холдинга Издательского дома «Звязда» – «Созвучие: литература и публицистика стран СНГ», республиканском сайте Союза писателей Беларуси. Живёт в Минске.