В канун Дня Победы 2015 года в Академическом Русском драмтеатре Якутска показали пьесу «Запасной аэродром», поставленную Андреем Борисовым по пьесе Владимира Федорова.
К слову, теперь, после того, как 27 апреля глава республики отметил высокой наградой заслуги нашего выдающегося режиссера-постановщика, который буквально нарасхват едва ли не во всех театрах Якутии, оба они — режиссер и драматург — лауреаты государственной премии им. П.Ойунского.
В конце прошлого года спектакль «Запасной аэродром» ГАРДТ им. А.С.Пушкина получил в Москве «Золотой диплом» XX Международного театрального форума «Золотой Витязь», в котором участвовало около 200 театров страны.
Это спектакль о том, как строили в 1943 году аэродром для перегоночной авиатрассы Аляска‒Сибирь, приближая долгожданную Победу… хрупкие женщины — узницы Гулага. О том, почему была поднята эта тема и что осталась за кулисами, мы поговорили с драматургом Владимиром Федоровым.
— Владимир Николаевич, почему аэродром? Вы изначально задумали дилогию, или это вышло абсолютно случайно?
— Да, вначале, как вы знаете, я написал пьесу «Два берега одной Победы» — она как раз о той трассе Аляска‒Сибирь. До конца войны по этой трассе, пусть с трудностями и потерями, но добрались до фронта и очень помогли советским лётчикам в сражениях с гитлеровцами 8664 истребителя и бомбардировщика, переданных американскими союзниками. На одном из них воевал знаменитый асс, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, который вместе с однополчанами сбил более 500 немецких самолётов. Роль Покрышкина в спектакле играет Степан Березовский. Есть и другие реальные прототипы – командир перегоночной дивизии полковник Илья Мазурук (эту роль воплощает Александр Лобанов), а также некоторые лётчики.
— «Два берега одной Победы» стал культовым спектаклем Русского драмтеатра. Это — постановка о забытых героях – летчиках перегонщиках военных самолетов, о любви и дружбе. В истории Великой Отечественной войны есть такая страница, когда советские и американские летчики летали крылом к крылу… Спектакль ясный, добрый и светлый. Но сегодня речь ‒ о героинях «Запасного аэродрома», и это – обратная сторона Победы…
— При всём драматизме ситуации им повезло ‒ переброшенные на строительство аэродрома, они (хотя бы временно) не попали в зловещий колымский лагерь Бутугычаг. Название этого лагеря лишь пару раз звучит в постановке, но именно свидетельства о нём во многом подтолкнули меня к написанию пьесы.
— Где же вы с эти столкнулись?
— Возвратившись в начале 2000-х из очередной экспедиции по колымским лагерям и собирая материал для серии очерков, я наткнулся на один из отчетов по добыче полезных ископаемых заключенными Гулага. В системе за колючей проволокой всё любили засекречивать, и это не новость, но тут я впервые узнал, что самые ценные металлы условно назывались «элементами» с порядковыми номерами. Их было всего пять: под первым шло золото, а «пятым элементом» называли уран.
— Как интересно: сразу возникает ассоциация с известным фильмом «Пятый элемент» с Милой Йовович и Брюсом Уиллисом…
— Не знаю, как у вас лично, а у меня после упомянутого фильма это словосочетание стало одним из символов любви. Той самой Любви, что, по версии режиссера, не только возродила душу главного героя киноленты, но и спасла от гибели всю планету. Думаю, вы согласитесь, что на этой великой стихии, на «Пятом элементе» держится весь наш человеческий мир.
— Конечно!
— И вдруг такой контраст: самые страшные и самые бесчеловечные зоны Гулага производили «пятый элемент». Конечно, гулаговские сатрапы не предполагали, что их условное обозначение станет антиподом будущей формулы любви. С другой стороны, подобное совпадение можно считать вполне закономерным, учитывая зловещую изощренность лагерной терминологии и топонимики тех лет. Так, к примеру, женская зона, узницы которой работали на урановом руднике Бутугычаг и обогатительной фабрике, называлась «Вакханка», а сама фабрика – «Кармен».
Сцена из спектакля «Запасной аэродром». Фото Владимира Фёдорова
— А ведь уран, как и многие другие тяжелые металлы, не только радиоактивен, но и токсичен.
— Представляете, как издевательски и цинично звучали эти названия для тех, из кого смертоносное излучение за считанные месяцы, а то и недели, высасывало жизнь.
Люди на упомянутой женской и такой же соседней мужской фабрике прокаливали на железных печах поднятый из-под земли сырой урановый концентрат, вдыхали смертельные пары, а потом ещё и голыми руками выбирали из концентрата «пятый элемент».
Многие из них в первые дни не догадывались, куда попали, и даже радовались, что оказались в тепле и на «легкой» работе. Но через месяц-другой всех их отправляли в находящуюся неподалеку «лечебную» зону, откуда выходила лишь одна дорога – на кладбище. Не намного дольше протягивали и те, кто работал на подземной добыче ‒ радиоактивную руду вручную вырубали в забое, грузили лопатами в вагонетки и выкатывали на поверхность. Естественно, безо всякой защиты от облучения.
— В уста одного из персонажей пьесы норвежского происхождения Ларсена Норвега вы вкладываете такие слова: «На Колыме любая скотина в пять раз дороже бригады зэков, а если ещё скотина при погонах…»
— Гулаговское начальство, конечно, в те годы уже знало о последствиях «вакханалии» и даже более того — проводило на своем конвейере смерти засекреченные медицинские исследования. Свидетельство тому — наличие в захоронениях близ Бутугычага множества распиленных черепов, из которых брали пробы мозга.
— Владимир Николаевич, как-то вы обмолвились, что у вас были живые свидетели колымских лагерей?
— И не один. С некоторыми я даже проехал по заброшенным лагерям, где они когда-то сидели. Но вспомню одного из самых известных. Когда в начале восьмидесятых годов я поступил на заочное отделение Литинститута имени Горького, то оказался на курсе поэта Анатолия Жигулина – бывшего узника того самого лагеря Бутугычаг. Узнав, что я из Якутии, Анатолий Владимирович сам предложил мне перейти в его творческий семинар, видимо, почувствовав в стихах родственную северную душу.
— Ого! Каким он был? Расскажите!
— В те годы к нему ещё не пришла громкая слава, ведь многие «колымские» стихи Жигулина попросту не печатались, как и повесть «Черные камни». Но он читал нам на занятиях и после них отрывки из своих произведений. Жигулин попал на Колыму в 20 лет, и в свои пятьдесят был уже очень больным человеком ‒ посреди семинара в аудитории всегда показывалась его жена с таблетками. Одна из стен в квартире Анатолия Владимировича была полностью обклеена портретами его умерших друзей-узников. Он пережил своих солагерников только потому, что после недолгой работы в подземке, каждый раз, когда его вновь посылали в урановый забой, устраивал бунт и отказывался идти в шахту. Его избивали, морили голодом в карцере, заставляли бесцельно переносить с места на место камни на жутком морозе, но это все же было лучше «пятого элемента» и позволило дотянуть до смерти Сталина и реабилитации. Нам Жигулин не раз говорил о том, что ему до сих пор снится побег из Бутугычага, и его настигают натасканные на заключенных свирепые псы. В памяти навсегда остались строки из его стихотворения «Сон»: «Овчарки лают где-то в двух шагах. Я их клыки оскаленные вижу. Как до ареста я любил собак. И как теперь собак я ненавижу!..»
— В спектакле мы видим, что всем девушкам-заключенным уготованы белые саваны — не случайны их белые платья, сшиты из парашютного шёлка: они в них похожи на ангелов, сошедших с небес. Вернее, туда возносящихся. Не носить им больше туфелек — все они останутся в этих лагерях, и красивых песен этих больше не петь, не любить, не целовать, не рожать…
— За годы репрессий «пятый элемент» Бутугычага, окрестности которого на Колыме называли Долиной смерти, забрал жизнь, любовь и будущее десятков тысяч человек.
В начале перестройки, запустив было на место бывшего лагеря журналистов, после первых же громких публикаций власти поспешили заровнять захоронения заключённых бульдозерами и поглубже спрятать память о зловещих деяниях своих предшественников. Возможно, для кого-то после бульдозеров урановая зона перестала существовать, но не для всех, и точно ‒ не для меня.
— И, тем не менее, в Магадане, вроде, есть мемориал невинно убиенных на Колыме …
— Ну, во-первых, это «Маска Скорби» скульптора Эрнста Неизвестного, возведённая в 1996 году на вершине одной из ближних к городу сопок, на месте бывшего пересыльного лагеря. Позже, в 2011 году в самом центре Магадана, на месте главного гулаговского управления, был освящён Троицкий собор – его так вначале и называли — Храм на крови. Когда его ещё строили, в 2007 году, я поднялся на высокую колокольню и мысленно представил окрестности гулаговской столицы Колымы 30-40 годов и моих героинь, только что ступивших на эту скорбную землю с трапов кораблей, в трюмах которых их привезли…
А несколько лет назад власти Магаданской области приняли решение восстановить дорогу на Бутугычаг и сделать его мемориальным музейным комплексом. И это правильно, любую историю, даже самую горькую и нелицеприятную, забывать нельзя, надо извлекать из неё уроки, а не зарывать бульдозерами.
Лет 15-20 назад, когда некоторые заброшенные лагеря в Томпонском и Оймяконском районах были еще в неплохом состоянии, я предлагал со страниц газеты «Якутия» сохранить один из них в виде мемориала, но, увы, услышан и поддержан не был. Зато за эти же годы некоторые деятели, ностальгирующие по сталинской власти, уничтожившей когда-то цвет первой якутской интеллигенции, поставили в республике «отцу народов» целых семь памятников. Поэтому я решил сохранить и почтить память невинных жертв Гулага как писатель ‒ так родилась пьеса «Запасной аэродром». Понимая, что при всех достоинствах постановки она рано или поздно уйдёт из репертуара театра, а также учитывая большое количество материала, оставшееся за рамками пьесы, я начал работать над повестью по этому же сюжету.