Поэт Сергей Шевков получил своё удостоверение ветерана войны только через 30 лет после окончания одной из тайных военных миссий Советского Союза. Встретившийся на улице однополчанин, уже имевший такой документ, рассказал, что «корейцев» наконец-то приравняли к участникам Великой Отечественной и посоветовал сходить в военкомат. Шевков последовал совету, но, вручая ему ветеранскую книжку, бывалый майор предварительно запер входную дверь на ключ и велел по-прежнему держать язык за зубами…
Я хорошо знал многие годы этого человека, отдавшего всю свою жизнь и талант моей родной Якутии. Когда-то, в далёком уже 1973 году он стал самым первым русским поэтом далёкой северной республики, принятым в Союз писателей СССР, и потом как профессионал долгие годы растил и воспитывал молодых собратьев по перу, работая литературным консультантом.
Еще во времена своей юности, читая сборник Сергея Шевкова, которого, к сожалению, нет с нами с весны 2005 года, я наткнулся на одно странное стихотворение. Речь в нём шла о войне в Корее. Откуда вдруг в стихах русского поэта, с детства жившего в Якутии, возникла Корея, и что за война имеется в виду? Если против Японии 1945 года, то автор, судя по другим его же стихам, был в это время подростком. Поэтические фантазии? Не похоже: слишком реалистично…
Я знаю хмурую Корею,
Ту, что сквозь годы мне видна…
Ходила к нам на батарею
С кастрюлькой девочка одна.
Присев на камень, за увалом,
Где ветер сёк, как бичевой,
Она по-взрослому молчала
И не просила ничего…
И, видя тоненькие руки,
Опять у жалости в плену,
Наш повар, парень из Калуги,
Ругал ругательски войну.
Хватал черпак движеньем резким,
Кляня попутно чадный пыл,
И снова девочке корейской
Бачок со щами выносил…
Познакомившись с Сергеем Дмитриевичем лично и даже подружившись как с наставником, я всё собирался расспросить его об этом. И однажды случай представился, причём, весьма необычно. Выпив рюмочку-другую на литераторском застолье, Шевков вдруг запел, энергично жестикулируя рукой, на каком-то непонятном восточном языке.
Встретив мой недоуменный взгляд, пояснил:
– Марш китайских добровольцев… Корея…
Тогда уже закончился срок 25-летней подписки о неразглашении сведений, и Сергей Дмитриевич рассказал, как попал на ту тайную войну.
Обязан этому он был… болтливости штабного писаря одной из дальневосточных частей, где Сергей служил в 1952 году. Приближенный к высшему начальству дружок шепнул Шевкову, что в три часа ночи, в обстановке особой секретности, в штабе будут решать вопрос об отправке добровольцев на войну в Корею. Переполненный романтизмом 20-летний пиит, конечно же, не мог упустить такого случая. А посему, ровно в три часа ночи строевым шагом вломился в штаб и громко отрапортовал о своем горячем желании стать добровольцем. Отцам-командирам чуть не стало плохо от такой осведомленности рядового. Объявив ему поначалу десять суток гауптвахты, они тут же поняли, что оставлять в части источник столь секретной информации просто нельзя.
Так Шевков оказался «китайским добровольцем» под командованием настоящего китайского генерала Пын-Да-Хуэя. Правда, его ярко выраженный славянский тип оставался таковым даже и во время прекрасного исполнения «маскировочного» марша, а потому подобных ему россиян всегда прятали в середину колонн, прикрывая по бокам казахами, узбеками и другими азиатами.
Встретившись с Сергеем Дмитриевичем через несколько лет после упомянутого застолья, я напомнил ему про китайский марш. Поэт заулыбался и ответил:
– Да, мы были «китайцами» во всём: носили их форму, курили китайские сигареты, получали китайские медали с иероглифами. Вот только пушки в нашем зенитном полку, как и во всех подобных «китайских» дивизиях, были русские. И когда позже, возвратившись домой, я читал о героических подвигах «бойцов-добровольцев кочующих китайских батарей», то представлял именно наших парней.
Тут, видимо, надо сказать несколько слов о «той войне незнаменитой», поскольку не все сейчас помнят ее историю. Началась она как гражданская. Социалистический Север, воюя за отсоединение от капиталистического Юга, почти добился успеха, что, естественно, не понравилось Америке, и она ввела на полуостров свои войска, оказывая мощную помощь южанам. Особенно ощутим был перевес американцев в авиации, которому северокорейцам нечего было противопоставить. Вот тогда Советский союз и Китай организовали военную поддержку Северной Кореи с помощью упомянутых «добровольцев».
Что касается «китайской» маскировки, то Сергею и его друзьям на земле было с ней немного проще, чем советским летчикам в небе, где тоже предписывалось говорить только по-китайски. Для этого приходилось привязывать к колену планшетку с «разговорником» и пытаться пользоваться им в бою на реактивных скоростях, поскольку воевали наши в ту пору уже на истребителях МИГ-15. Понятно, что эту конспирацию временами невольно прерывал русский мат, с чем в конце концов командованию пришлось смириться.
Писательское любопытство, конечно же, заставило меня спросить Сергея Дмитриевича: кого чаще сбивали в воздушных боях – наших или американцев?
– Думаю, американцев, – ответил он. – Это было хорошо видно по парашютам: у наших они были белые, у американцев – красные. И эти красные расцветали в небе намного чаще. Надо сказать, что самолеты МИГ-15 ни в чём не уступали хваленым американским истребителям F-86.
– А зенитчики ваши их сбивали?
– Конечно, сбивали! И «сейбора», и штурмовики F-80, F-84, и «летающие крепости» В-29. Однажды мне пришлось проехать на машине почти до границы с Южной Кореей, и я видел обломки самолетов практически на протяжении всей дороги. В конце войны нам назвали цифру американских потерь — 15 тысяч самолетов. Но вдоль этой же дороги тянулись почти сплошные братские могилы корейцев. Янки бомб не жалели, но и мы на них снаряды не экономили. К чести наших летчиков и зенитчиков могу сказать, что два главных стратегических объекта – огромную Супхунскую электростанцию, питающую энергией всю Северную Корею, и единственный мост через реку Ялуцзян американцам так и не удалось вывести из строя. Возле этой электростанции как раз и стояла наша батарея, упомянутая в стихотворении. К слову, главным доказательством сбитого самолёта считалась часть отрубленного хвостового оперения с его номером. Поэтому, едва подбив самолёт, зенитные расчёты тут же слали срочного гонца с молотком и зубилом к предполагаемому месту падения – зачастую кто первый успевал, тот и записывал самолёт на счёт своего подразделения. За это потом выплачивались премии. До американских лётчиков, спускавшихся на парашютах, нашим дела не было – ими занимались корейцы.
– Много ли было ваших земляков-якутян в Корее?
– Думаю, немало. В нашей батарее из 150 человек служило 50–60 якутов. В полку было восемь батарей, а всего в Корее стояло несколько советских дивизий.
– А если кто-нибудь погибал?
– Родным сообщалось, что это случилось «при исполнении служебных обязанностей» на территории России. Так что кое-кто из родителей, думаю, и не подозревал, что их сын похоронен под Андунем или Чаньчунем, в чужой земле. Я сам видел эти кладбища.
Однажды Сергей Шевков чуть сам не угодил на такое кладбище. Причём всё из-за той же славянской внешности. Он вёз тогда в свою часть боеприпасы с шофером-китайцем. Дорога петляла между рисовых полей с работающими на них корейцами, и вдруг машина неожиданно и надолго заглохла. Пока шофёр возился с мотором, Сергей отошёл в сторонку покурить. И вдруг заметил, что в поле напротив разом разогнули спины не меньше сотни корейских крестьян и, взметнув над головами мотыги, угрожающе двинулись к машине. Оказалось, увидев солдата со светлым лицом, они приняли его за врага-американца и решили расправится подручными средствами. Спас Шевкова шофёр – успев выхватить из кабины автомат, он стал палить поверх голов нападавших, и те испуганно попадали на поле. Потом уже китаец с помощью нескольких корейских слов и того же автомата разъяснил крестьянам, что они были неправы…
Держа в руках награды, которые получил Сергей Шевков в Корее, я спросил, знает ли он, что означают иероглифы на медалях и в удостоверениях?
– Могу процитировать точно, – ответил он. – Называются медали, видимо для маскировки, «юбилейными», а тексты переводятся одинаково: «На память советскому товарищу С.Д.Шевкову, оказавшему дружескую помощь в становлении Китайской народно-освободительной армии». И подпись: «Мао Цзэ-Дун»…
Вернувшись в родной Якутск и даже не помышляя о каких-то ветеранских правах и льготах, Сергей поселился в заброшенной сторожке у кладбища с ещё двумя такими же молодыми и непризнанными поэтами. Свою обитель друзья романтично прозвали бунгало. Сергею повезло устроиться грузчиком на колбасный завод, где в конце смены наиболее отличившимся трудягам в виде премии выдавали по батону «докторской». Естественно, всегда голодные поэты встречали Шевкова у бунгало с почти королевскими почестями.
В те послевоенные годы не считалось особо зазорным немного принять на грудь, особенно если ты поэт. С этим было связано много забавных и замечательных случаев, пересказанных Сергеем Дмитриевичем. Особенно запомнилась одна история. Как-то раз дружеское застолье поэтов и их гостей проходило в столь узком помещении, что втиснуться на скамейки вдоль длинного стола можно было только поочерёдно друг за другом. Шевков оказался на самом дальнем краю стола и когда понял, что выпил свою норму и пора покинуть помещение, путь у него оказался только один – медленно сползти под стол и пробраться под ним к выходу. Он так и сделал, но примерно на середине немалого пути столкнулся нос к носу с каким-то незнакомым усатым кавказцем, которых в те годы в Якутии было очень мало. Что же должны были сделать два в такой ситуации? Конечно же, представиться друг другу. Они поочерёдно протянули руки и произнесли:
– Сергей Шевков, поэт.
– Грант Григорян, композитор.
Так познакомились два будущих, можно сказать, классика поэзии и музыки Якутии…
Уже на пенсии Сергей Шевков выпустил две книжки ироничных воспоминаний, пародий и эпиграмм, созданных коллективными радениями поэтов из бунгало.
Но в самом конце жизни, разочарованный разрушением великой страны СССР, которую он защищал и в боях, и в стихах, Сергей Шевков почти замолк – «не жаловал одами новых господ и контре пером не служил». Корея же не отпускала его до последних часов. В одном из последних стихотворений были такие строчки:
…Но сердце тревожно стучит на заре,
И там я дерусь до сих пор,
Где тянутся к небу стволы батарей
На рыжих подпалинах гор.
И сердце опять призывает: «Пора
В последний решительный бой!»
И снова с надрывом ревут «сейбора»
Над юной моей головой.
А вот несколько более ранних стихотворений Сергея ШЕВКОВА
***
«Удел покоренных был горек:
Их юрты сжигались дотла…» –
Скорбит зарубежный историк,
В сибирские «вникнув» дела.
Кровавые подняли взоры:
Теперь-то походим в святых! –
Хихикают конкистадоры
В замшелых гробницах своих.
Молчат истребленные инки,
Ацтеки не встанут из мглы…
Сияют испанские лики
На карте экспансий былых.
Семнадцатый век – не малина,
Ясак не копеечный сбор.
Да, были в руках славянина
Не только тесло и топор.
Россия державная смело
Будила дремотную даль.
Случалось, и сабля свистела,
И ухала грозно пищаль.
Но, ставя зимовья за Леной,
Над темью скулистых родов
Бород не вздымали надменно
Бекетов, Бугор и Дежнёв.
С якутами встретясь вчера лишь,
Они в этих далях лесных
Обычаев их не чурались,
Своих не скрывали от них.
В острогах, в ясачной глуби ли,
На Ламе, в даурском краю
Над верой чужой не глумились,
Мечом не внедряли свою.
Гудели шелонники, круты,
Хватало и крови, и бед…
Но есть на планете якуты,
А инков с ацтеками нет.
Своих королевств эмиссары,
К народам открытой земли
Какие Франциски Писарры
Вот так отнестись бы смогли?
Не выйдет торжественной мессы
Над мрачными склепами их…
Глаза опустите, Кортесы,
В бесславных гробницах своих!
Цена победы
Лоб отерев полой шинели
И сделав первые глотки,
О как легко они пьянели,
Безногие фронтовики!
Стекали капли на медали
В пивнушке грязной, тыловой.
И враз легчали все печали,
И вновь культя была ногой.
Приняв «наркомовскую чарку»,
С надрывом пели у крыльца
И про Тамарку-санитарку,
И про «нещасного» бойца.
И мощно вдруг – про ночи Спасска,
Манящий свет далёких дней…
И подступала к горлу спазма
У обступивших их людей.
Цена победы… На базаре,
Где хлебу – лютая цена,
В битком набитом кинозале,
На кадрах хроники, она
Вошла в меня со школьной парты,
И величава, и горька,
С горой поверженных штандартов,
С безногой песней у ларька…
***
Все вышло не так, как надо,
Как ива шептала нам.
Ни слова, ни рук, ни взгляда,
Ни писем, ни телеграмм.
Крутые, в рабочем ритме,
Года проплывут, звеня…
Другая сынка родит мне,
Похожего на меня.
Притихнет озерный омут,
Травой окоем крепя…
Ты дочку родишь другому,
Похожую на тебя.
Когда же с каким-то ветром
Они улетят от нас,
Их руки – я верю в это –
Сплетутся в рассветный час.
Им станет чужда разлука,
Им хватит судьбы одной…
И будем качать мы внуков,
Похожих на нас с тобой.
Белая ворона
Когда работа шла неплохо
И наступил обеда срок,
Такой стоял в бригаде хохот,
Что трясся ветхий потолок.
А я считал себя несчастным:
Ну, было двое нас хотя б
На семь насмешливых, горластых,
Веселых и бесстыжих баб!
В то время был я тихим парнем,
Жил, в тайных думах потонув.
Вороной белою в пекарне
Меня все звали потому.
(Хотя среди печей каленых,
Где выделяться не с руки,
Любая черная ворона
Враз побелела б от муки).
И чтобы кадры, думать надо,
Имели общий цвет и тон,
Начальством в женскую бригаду
Я мудро был определен.
Что ж, я и там справлялся с делом,
Работал, не жалея сил,
Хлеба на под садил умело
И тесто яростно месил.
Но, закоснев в своей обиде
И не желая масть менять,
Все больше пекарш ненавидел,
Вконец затюкавших меня.
И я б ушел, наверно, кабы
Однажды хмурым летним днем
Не молвил кто-то: «Хватит, бабы,
Над парнем тешиться. Споем?..»
И, уперев ладони в кромку
Большой приземистой квашни,
С печалью в голосе, негромко,
Запели слаженно они.
И я вдруг понял женщин, певших
О том, как горестно вдоветь,
О «похоронках», не успевших
Еще в комодах пожелтеть.
Их тайный враг, теперь уж бывший,
Я разгадал, я понял их,
В скабрезных шутках днем топивших
Всю горечь дум своих ночных…
С тех пор я сам взахлеб, до стона,
Над каждой шуткой хохотал.
И больше белою вороной
Меня никто не называл.
Алгебра
Я иду по дороге, палочкой
Тихо щелкая о забор.
Чуть поодаль ведется парочкой
Зашифрованный разговор.
Рассуждают на тему вескую:
Математика! Век такой.
Есть на каждую Ковалевскую
По весне Лобачевский свой.
Уравнения, показатели…
Будто в классе, меж школьных парт.
И куда только смотрят матери,
Отпуская девчонок в парк!
Куб, прогрессия, корень… До ночи
Разговаривать могут так.
Как гарантия, на девчоночке –
Франтоватый его пиджак.
Я еще бы пощелкал весело,
Да лесной городьбе конец.
Ох, прогрессия ты, прогрессия,
Уравнение двух сердец!