С Ириной Дмитриевой мы познакомились в годы её вхождения в литературу. Это случилось в её родном городе Якутске. После окончания Московского художественно-технического училища Ирина работала в столице, потом возвратилась на родину. Заочно окончила Якутский университет по специальности французская филология, затем аспирантуру на кафедре философии. Защитила кандидатскую диссертацию. Печатать стихи начала с 1992 года в журналах «Полярная звезда», «Илин», «Арион», «Мир перевода», сразу громко и ярко заявив о себе.
Автор поэтических сборников «Избранное мной», «Другая», «Преодоление молчания», «Это не дождь», «Последнее тепло», «Слова на песке» и нескольких детских книжек. В Москве вышла книга «Рецепты бессмертия», а в Якутске ‒ две книги по истории православия «Божьи люди». С 2003 по 2014 годы была главным редактором молодёжного православного журнала «Логос». Ирина награждена орденом Русской Православной Церкви святителя Иннокентия Митрополита Московского и Коломенского. В настоящее время живёт в Анапе.
Стихи Ирины ДМИТРИЕВОЙ
***
Осень ранняя. Листвою
рвётся раненое лето.
Как собаки, жалко воют
деревянные скелеты
тополей, берёз… Вот этим
мир меня встречал. И что же?
Тридцать девять ран-отметин
на моей коре и коже.
Ломит корни боль тупая.
А в душе покой и нега.
В зиму новую вступая,
не боюсь ни зла, ни снега,
ни людей. Любовь спасает
и меня. За что мне это?
Осень лето потрясает –
потрясающее лето.
***
Глас вопиющего завис в пустыне.
Но шёпот мой? Неровный шёпот… Слышишь?
Скребёт дождём застенчиво по крыше.
И на губах полоской чая стынет.
Он шаркает в подъезде старой тростью
Бредущего к рассвету Симеона.
И вздрагивает тополиной кроной,
Пугая мысль – нечаянную гостью.
А здесь война – в огне моя Гренада.
Рвёт адский дым пространство голубое.
Ты слышишь шёпот – эхо с поля боя?
Вот только о любви молчи. Не надо…
***
Вернулась. Стол накрой. Прости.
Твоя – живу ли, умираю.
В ладошке бусины пасти
Учусь, себя перебирая
По косточкам и, как тряпьё,
Воспоминаний тёмных ворох.
А осень с наслажденьем пьёт
Охряных слёз предсмертный шорох.
Всё – музыка. Перевести
Могу её в слова, играя.
Вернулась. Стол накрой. Впусти.
Присяду, радостная, с краю.
Вино и хлеб… Нальёшь глоток,
Душистую преломишь мякоть.
В ладошке бус прервётся ток…
Смеяться буду я и плакать.
***
Не думай обо мне так громко –
Разбудишь! Вот, уже проснулась.
Восхода розовая кромка
Шелками неба не коснулась.
В углу паук танцует польку,
Ну, словно нет на свете лиха.
Я слышу мысль твою и только.
Как тихо, Господи! Как тихо.
***
Царский голос её просветлённый
Одиночества смертным грехом…
Арсений Тарковский
Одиночества смертный грех
Мне-то кто простит и отпустит?
Тот, о Ком помянут в отпусте?
Каплет мёд с разорённых стрех,
Горький, томный. С иным в ладу
Царский голос, от света ломкий.
Не скажу: «Подстели соломки,
Если знаешь, что упаду».
На беду на виду у всех
Саван шью из любви и боли.
Нить – гордыня, помимо воли…
Одиночества смертный грех.
***
«Жаждет душа моя Бога живаго…»
Ищет и жаждет – и знать не желает.
В путь отправляется доктор Живаго –
В самый последний – в холодном трамвае.
Всё перемешано – видишь, прохожий,
Катят вагоны по книжной странице –
Вымысел, больше на правду похожий, –
Скрежет сознания режет границы.
Бег от себя – за собою погоня.
Где мои храбрость, решимость, отвага?
Еду я в том же трамвайном вагоне.
Иго Твоё не легко и не благо!
Я Тебе верю, я верю, но что же
Делать, когда остановлено время?
Время – проститься? Прости меня, Боже!
Ах, как легко Твоё иго и бремя…
***
Бывают дни, когда такая ясность,
как будто свет, прорвавшийся в зазор
земли и неба, стёр судьбы напрасность,
и так зеркально отражает взор
букет лохматый астр и левкоев –
он, преломляясь, падает в глаза,
и столько в нём нездешнего покоя,
что благодарной радости слеза
вбирает мира ровную овальность,
число теряет смысл и опору,
а смысл теряет прежнюю буквальность,
как дуб листву в назначенную пору.
Тогда времён стираются границы,
пределы жизни прорывает взор,
и чистоту нетронутой страницы
срывает слов расплывчатый узор.
***
Я дальнозорка: то пишу, что вижу –
Мне ангел шустрый птичьей стаи ближе.
Прости же это, ближний человек!
Как горек был и скоротечен век…
Но это знает тот, кто близорук,
А я читаю знаки крыл и рук,
Как будто в их направленном движенье
Свершается души преображенье.
***
Зима законные права
У лета рано отбирает.
Снега деревья обирают,
Не дожидаясь Покрова:
Червлёным золотом листва
На фоне нестерпимо белом –
Как нарушенье естества –
Под деревом закоренелым.
Грядёт последняя пора –
Уже и птицы улетели –
Когда под гимны топора
Падут рождественские ели.
***
За окном снегов круженье –
Нет, движенье белых риз.
То земли богослуженье –
Не космический каприз.
Воздух стонет или стынет,
Вняв небесной частоте.
Так причастие святыни
Учит сердце чистоте.
***
Словно стадо облачных коров
доит ветер. Или горсть горошин
снежных – в россыпь. Нынче на Покров
белый плат зимой уже наброшен
на плечо усталое земли,
где мой город – пятнышком родимым.
Улиц лица тучи замели
снегом в слово не переводимым.
***
о. Михаилу Зайцеву
Там небо высоко и тонко,
как закопчённая картонка,
и словно на иконке той
Саровский молится святой –
коленки в облако, как в камень,
восход – свечей пасхальных пламень
под купол тёмно-голубой:
«Ну, здравствуй, радость! Я с тобой».
Язык
Язык мой – враг мой, мой отец,
Мой храм от мира в стороне.
Я странница в твоей стране.
Ты – нож, я – жертвенный телец.
Мой обличитель, мой судья,
Заступник и спаситель мой.
В тебя, как в бой, вступаю я
И возвращаюсь, как домой.
Ты плохо укрощённый лев,
Моя о людях лития.
Я рву границы бытия,
В тебе себя преодолев.
***
Как время выражено странно
В дожде, в мелодии слепой…
Пой, скрипка ангельская, пой!
Всё – в этом звуке иностранном…
Вы слышите? Хотите чаю
С вареньем маминым и мной?
Я чашек треснутых земной
Понятный ропот примечаю…
В пространстве слов привычно ложки
В бокалы бьют – колокола,
Дождя прозрачная скала
Теряет прочность понемножку:
Как будто неба причитанье –
Вздыхают капли, семеня…
Здесь время вычли из меня –
Мне счастье это вычитанье.
***
Евгению
Всем, принимающим муки
ради Христа,
в помощь протянуты руки –
прямо с креста.
Мимо толпы безучастной
рвётся с губы
капелька крови причастной
в чашу судьбы.
Нового тела заплаты
не замарать.
Жить – это горько и сладко…
как умирать.
***
Иная жизнь, иная суть,
Надежда, может быть, иная…
Свой первый страх припоминая,
Бегу. Уж ты не обессудь.
В империи кривых зеркал,
В их отражениях – одна я.
И некому сказать: «Родная»,
Где луч обманчивый сверкал.
Ломясь в распахнутую дверь,
У овчей слушала купели,
Как ветры временные пели:
«Не жди, не радуйся, но верь…»
А в зеркалах воскресших вод –
Лицо, рубашечка льняная…
Я, гладь непрочную сминая,
Ногой вступаю в неба свод.
***
Стихи растут из тишины,
но те, кто слуха лишены,
они не слышат,
как распускается строфа,
как разлетается ре-фа,
как небо дышит,
и увлекает звуком ля,
легко вальсируя, Земля
партнера злого,
и выступает – си-си-соль –
на почве истина, как соль,
ломая слово.
Звук, низко падая до до,
дрожит, обряженный в бордо,
в начале строчки.
Вот и узнай, вот и пойми,
кто оборвал зелёный ми
у самой точки.
Сплетенье звуков, красок, рук
в волшебный сон, в заветный круг –
любви творенье:
из чрева моцартовских фраз
на волю рвётся перифраз –
в стихотворенье.
***
Я знаю больше, чем могу сказать.
Два пальца – в мозг, чтоб вытошнило душу.
Беда китов выбрасывает туши.
И я, как кит, хватаю воздух ртом.
Я знаю больше, чем могу сказать.
Зарывшись дном в обыденности сушу,
Забыть пытаюсь яростно о том,
Что ветер злой насвистывает в уши.
Я знаю больше, чем могу сказать,
Я рвусь из жизни и безумно трушу.
Своей судьбой я ваш покой нарушу
И не прощу себе. А что потом?
Я знаю больше, чем могу сказать.
Мой голос всё загадочней и глуше.
На берег смерти бросившись китом,
Замру – пятно на солнце золотом
И светлым сном растаю в жизни луже.
***
Я трудом непосильным возможное «быть»
Расширяю, не чувствуя неба предела:
Не мольбами – терзаньями духа и тела.
Дай мне, Боже, дорогу обратно забыть
Там, куда я врастаю души веществом,
Раздвигая границы известного тела.
Там однажды (наградой ли?) слово слетело,
Претворилось и стало моим существом.
***
Что он Гекубе? Что ему Гекуба?
Что мне толпа? Что я толпе надменной?
Пытаюсь корень вывести из куба,
В который путь возводит неизменно –
Земной – рабов, бунтующих в загонах
Её пространства, времени и веры.
А небо дышит по своим законам.
Безмерное, не знает чувства меры!
Я мёртвым метром вспарываю поле
Своё и рифмой горе усмиряю.
А счастья нет, но есть покой и воля…
И – пустота, когда я их теряю.
Тогда вся жизнь – как под ногами пропасть,
И только два пути, как два спасенья:
Упасть на землю или, скинув робость,
Взлететь туда – навстречу воскресенью.
***
Перепиши меня на чистый лист,
Переложи на музыку иную.
Пускай ни зла, ни боли не миную,
Но будет строг мой слог и звук мой чист.
Я – черновик, исчерченный пером.
О, как нещадно вырублены строки:
Пустое слово – словно топором.
Не у Тебя ли Пушкин брал уроки,
Когда по полю белому страниц,
За точной рифмой гнавшись что есть мочи,
Смахнув слезу с распахнутых ресниц,
Макал перо в чернила Вечной ночи.
***
Есть только Ты и я,
И разность наших тайн:
Моей несущество,
Твоей непостижимость;
Условность бытия;
Некающийся Каин –
Во мне как вещество,
Как тела одержимость.
Есть только я и Ты,
И слов неравнозначность,
Дыханием Твоим
Одушевлённость тел,
Лингвистики цветы,
Не призрачность – прозрачность
Любви. Стихам моим
Положенный предел.
Есть только я и Он,
И мой священный трепет,
И в тайное прорыв.
Как свет его далёк!
И не от боли стон –
Он жаром душу треплет,
Как ледяной порыв
Осенний тополёк.
***
Сгораю. Но моё тепло
И словом не передаётся.
Пусть. То, что свято и светло,
Движеньем губ не предаётся.
Обожжена жена – лоза
Бесплодна. Горлом: «Аллилуйя!»
Ты только не смотри в глаза,
Ледышки пальчиков целуя.
***
Бах разговаривает с Богом.
Ах, как торжественно и строго
Взлетают, будто бы за руки
Любовно взявшиеся звуки.
Бах разговаривает просто.
Он мой нерукотворный остров,
Пятак – в кулак души разжатый.
Бах – мой небесный провожатый.
Я разговариваю с Бахом
Без сожаления и страха
Подслушанным у фуги слогом.
Бах разговаривает с Богом.
***
Хочу назад, в своё ребро, –
Стать костью той, её движеньем.
Боль переплавлю в серебро
Для крестика с изображеньем
Христа, распятого и мной,
За всех, для гибели рождённых
И от любви освобождённых
Высокой, чистой, неземной.
Горевшая во всех кострах,
Взлечу, охваченная небом, –
И в солнце превратится страх,
И слово станет чьим-то хлебом,
Зло переправится в добро,
Перепоются в песни муки,
И в крылья превратятся руки,
И память – в прежнее ребро.
***
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Данте Алигьери
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутилась в призрачном плену.
Куда теперь судьбы моей лавина?
Сорвать не смею мира пелену
С души зрачка. Я дантов лес до края
Прошла босой, не чувствуя вину.
Словами, как огнём небес, играя,
Куда глаза отчаянно бреду.
От боли и от страха замирая,
Я жизни нить суровую пряду.
Куда по ней, незрячая, приду?
Мне б только голос на порожек рая…
***
Невыносима невесомость неба.
Невыносима лёгкость бытия.
Неисполнимо – просто быть, и я
Судьбы прошу, как нищий просит хлеба:
От сна до сна по жизни провести,
Святую волю бережно исполнить,
Небесным языком себя наполнить,
Его на русский звук перевести
И раствориться в облаке времён,
Которые скользят, не замечая,
Как человек нечаянно венчает
Себя и мир коронами имён.
***
В одну и ту же реку
нельзя войти дважды.
Гераклит
Я река. Только с берега – та же.
Не входи. Холодны мои воды.
Дно обвалено. Опытный даже
Не найдёт подходящего брода.
Не ищи ни истоков, ни устья,
Не сверяй меня с картой-ладошкой.
Разлетаюсь я брызгами грусти:
Спинку мокрую выгнула кошка.
Ни в кого я уже не впадаю.
Грудь привычно тиха и зеркальна.
Я из ряда вещей выпадаю.
И теченье моё вертикально.
***
Лопатка, наверное, скоро взорвётся крылом –
Так режутся зубы, пронзая опухшие дёсны.
И больно, как будто не кости – судьбы перелом
Оставить готовит тревожные зимы и вёсны.
Я пробую это во сне, но куда – на одном:
И в небе непрочно, и здесь, по земле, неудобно.
Лицо запрокинув, испугана собственным дном,
С трудом ковыляю подраненной птице подобно.
***
Я – расстроенная скрипка.
Стрункой лопнувшею – в дрожь.
Звук – фальшивая улыбка.
Прочность форм надёжных – ложь.
Голос – раненая чайка.
Всё разбито. Гриф – в тисках.
Только скрипнет обечайка
В неприветливых руках.
Кто бы скрипочку настроил,
Кто бы деки починил,
Кто бы душеньку устроил,
Божьей воле подчинил,
И под отблески заката
Перед Тайною ничком
Тронул струночки legato
Растревоженным смычком!
Только этого не будет.
Прочь мечты о чудесах!
Время кровушку остудит –
Я проснусь на небесах.
Там, сквозь памяти раскаты,
Ворожбой всесильных рук
Мой настройщик pizzicato
Извлечёт чистейший звук.
И у врат заветных рая
Я апостолу Петру
И Всевышнему сыграю
На эоловом ветру.
И внезапно, не дослушав
Всех грехов моих реестр,
По мою больную душу
Грянет ангелов оркестр.