Ида и Атлантида
Стихи приходят по-разному – одни робко, едва слышно стучат в окно на рассвете и с надеждой ждут, услышат их или нет? Другие бесцеремонно нагоняют в дороге и путаются под ногами весь день. Третьи с достоинством званых гостей появляются в урочный час и начинают картинно вальяжничать. Четвёртые – типичные полуночники – хлебом их не корми, только дай засидеться до третьих петухов. А есть и такие, что приходят во снах. Тогда ты вдруг оказываешься одновременно и зрителем, и действующим лицом необычного по яркости и ощущениям ночного видения, после которого просыпаешься с готовым стихотворением в голове – остаётся только его записать. Нередко такие видения бывают тревожными, и иногда настолько, что хочется побыстрее вырваться, убежать из их плена. Как, например, из того, что родило стихотворение «Сон». Чёрные лошади, чёрные лошади, Белые вспышки подков. Вихрем вздымается снежное крошево. Пена оскаленных ртов! Стелется пар над ночною равниною, Нет ни луны, ни огня. Чёрные лошади мчатся лавиною — Ветер сбивает меня!.. Согласитесь, мало приятного вдруг попасть в такую ситуацию среди бесконечной зимней ночи! Но сновидение, о котором я хочу вспомнить теперь, было совсем другим. Я внезапно оказался в каком-то огромном, никогда не виданном мною храме. Его великолепные стены и колонны, покрытые таинственной резьбой, держали где-то в небесах едва угадываемый в сумерках купол. Похоже, я находился в одном из центральных залов храма, и его освящали высокие языки пламени, пылающие в старинных котлах тёмной меди. Огонь был ярким и чистым, совершенно бездымным и источал только тонкий аромат неведомых благовоний. Я сидел, опустившись на колени, перед роскошным ложем, отсвечивающим в живых всполохах светильников то ли бронзой, то ли позолотой, и не мог оторвать глаз от прекрасной юной женщины, возлежавшей на покровах. На ней была полупрозрачная туника, через которую просвечивало загорелое, а может, чуть смуглое по своей природе тело, каждая линия которого являла собой совершенство. Густые и тёмные волнистые волосы, схваченные на лбу тонким золотистым обручем, рассыпались по плечам и груди. Но больше всего завораживали глаза – огромные и бездонные, немного раскосые, с приподнятыми вверх уголками. Они были слегка прикрыты веками, и веки эти чуть заметно подрагивали – красавица слушала меня. Слушала с достоинством богини, но богини, невольно попавшей в плен пробуждённой чувственности. А я читал стихи. Свои стихи. Но таких стихов я не писал и не слышал никогда – они были настолько совершенны, музыкальны и прекрасны, что просто не могли быть созданы в нашем нынешнем мире. Откуда они явились – я не знаю. Как и не ведаю, куда они исчезли, когда слушавшая меня полубогиня вдруг распахнула свои мерцающие очи и сделал еле заметный плавный жест рукой, повелевая мне встать с колен. Я поднялся, но в этот же миг видение вдруг стало стремительно таять, растворяясь и уплывая в темноту. Как утопающий за соломинку, я попытался ухватиться сначала за её исчезающий взгляд, потом за уплывающие гениальные строчки, но они проскользнули сквозь пальцы, оставив меня ни с чем. Только с небес раз за разом послышалось: «Атлантида… Атлантида… Атлантида…» С этим словом на устах я и проснулся. И долго его повторял, пока оно не стало рассыпаться на части: «Ат-лан-тида… лан-тида… тида… ида… ида… Ида! – последний обломок вдруг по-особому вспыхнул в мозгу и разом соединился с где-то слышанным женским именем, а затем и с призрачным образом неведомой мне современницы. Возникшая ниоткуда мелодия стиха стала спешно обрастать строчками. Конечно, это были совсем не те, совсем не такие стихи, что звучали в храме, – лишь жалкое их подобие, но они очень хотели прийти в мир и начали убеждать меня сохранить им жизнь. Разочарованно вздохнув, я сдался – взял ручку, обозначил название словом «Ида» и начал записывать одну за другой настойчивые строчки. Может, просто ты забыла, Может, помнишь, но таишь, Только было, было, было, Было это всё, малыш! Были храмы, пирамиды, Города и корабли, А осталась только Ида – Грустным эхом той земли. Не держи же ты обиду, Не ревнуй к себе самой, Лучше вспомним Атлантиду В этот звёздный час ночной. Вспомним собственные лица, Храм в сиянии огней, На роскошном ложе Жрицу И Аэда рядом с ней… На этом вся история могла бы и закончится, но… В те годы я заведовал отделом культуры большой газеты и часто ездил в командировки по огромному северному краю. Когда однажды, в самом начале зимы я вернулся из поездки, мои сотрудницы наперебой стали рассказывать связанную со мной историю, которая их очень заинтриговала. Дело в том, что в моё отсутствие в наш кабинет заглянула молодая женщина, приехавшая из далёкого заполярного райцентра. Представившись начинающей художницей, она сказала, что очень хотела бы меня увидеть. Когда ей ответили, что в ближайшие дни меня в редакции точно не будет, художница попросила журналисток, когда я приеду, поинтересоваться, бывал ли я в их городке и знаком ли с её работами? – Дело в том, – пояснила она, – что я прочитала его сборник и уверена – он написал стихотворение про Атлантиду, увидев мою картину, которая так и называется. – Вашу картину? – заинтересовались журналистки. – Да, мою «Атлантиду». Она у нас в Доме культуры целый год висела, а потом в кафе «Заполярье»… – И в подтверждение своих слов художница достала из сумки для переноски картин не очень большую по размерам работу, на которой был изображён коленопреклонённый поэт, читающий стихи юной женщине, возлежавшей в каком-то старинном храме. А потом достала мою книжку и открыла на странице, где было напечатано стихотворение «Ида». – Вот, посмотрите и почитайте… – Да, всё совпадает, – убедились журналистки, прочитав стихотворение, – можно сказать, один в один. И картина у вас впечатляющая получилась. Такая хоть на кого подействует. Как тонко всё выписано – резьба на стенах, колонны, светильники… Как будто с натуры писалось! И красотка эта древняя… – Жрица, – уточнила художница. – Да, жрица… на вас так похожа, глазами особенно… Откуда же вы сюжет такой необычный взяли? – Приснился как-то. Я часто сны красивые вижу… – И у него стихотворение про сон, – заметила одна из моих коллег. – Вот только я не уверена, что он был в вашем городке, особенно в последние годы… – Наверняка был, – уверенно подвела черту художница, – но я же без претензий. Мне очень приятно, что моя работа вдохновила хорошего поэта, что он стихотворение своё так назвал. Я
Дефиле над пропастью
Капитан госбезопасности Сёмин, неспеша прихлёбывая крепкий чай, внимательно перечитывал приказ № 00477 от 30 июля 1937 года, подписанный наркомом внутренних дел Ежовым. За свои двадцать лет службы Сёмин прекрасно усвоил, что распоряжения высшего начальства надо помнить назубок, особенно в последнее время, когда людей по разные стороны решётки порой отделяет лишь один шаг. Стоит чуть промедлить, не разглядеть вовремя врага – и ты уже сам враг… «А за 477-й приказ товарищу Ежову, конечно, большое спасибо от всех чекистов, – мысленно поблагодарил капитан далёкого московского наркома. – Наконец-то дал нам настоящую власть!» Теперь вместо обрыдшей тягомотины и препираний с судьями и адвокатами, все дела по репрессиям безо всяких обжалований и кассаций, прямо на месте будет решать областная тройка. И он, Сёмин, в этой тройке главный. Как говорится, сам раскусил гадину, сам осудил и сам без проволочек ликвидировал. Быстро и чётко, как на хорошем производстве. И даже план «производственный» сверху спущен. Правда, их области лимит маловатый дали, видно, посчитали, что на дальнем севере врагов меньше. А зря… Размышления Сёмина прервал негромкий стук. Дежурный сержант, заглянув в приоткрытую дверь, произнёс извиняющимся голосом: – Товарищ капитан, к вам посетитель просится… – А ты что, Попов, не помнишь, что у меня перерыв?! – недовольно отреагировал Сёмин. – Помню, товарищ капитан… Только он говорит, что иностранец… По одежде похож и вежливый… Киноаппарат при нём… – Вежливый, говоришь, а стакан чая допить не даёт… Ладно уж, чёрт с ним, зови… Сержант распахнул дверь, оглянулся в приёмную и сделал жест рукой, приглашая посетителя. В кабинет вошёл высокий молодой мужчина с пышной шевелюрой и коротко постриженной бородой. Одет он был в клетчатую куртку на меху с диковинной длинной молнией снизу доверху и в бриджи цвета хаки, заправленные в толстые полосатые гетры. Завершали экипировку ярко-жёлтые кожаные меховые ботинки и такая же шапка, которую посетитель держал в левой в руке. – Рот фронт! – с радостной улыбкой произнёс иностранец, вскинув вверх правую руку со сжатым кулаком и приветствуя капитана, словно давнего друга и соратника. – Здравствуйте, товарищ, – не в тон ему сдержанно ответил Сёмин, – проходите, присаживайтесь. Судя по всему, вы из Испании? – Нет, из Франции, но в Испании тоже бывал. – А русский язык где выучили? – В Париже. Чтобы читать в оригинале труды Ленина и русскую классику. Знаете, Лев Толстой, Гоголь и Достоевский потрясли меня с ранних лет… И Владимир Ильич, конечно, с его теорией революции!.. Да, извините, я не представился!.. Андрэ Вели – художник-модельер… – И по каким же делам вы пожаловали в наш модный салон? – мрачно сострил Сёмин. – Кто нас порекомендовал? Госпожа Шанель? – О, великая госпожа Шанель, с которой я имею честь быть знакомым, пожелала мне удачи в этой поездке в Сибирь! И несравненная Эльза Скиапарелли тоже, – с улыбкой оценил шутку Вели. – Но рекомендацию к вам я получил от генерального комиссара товарища Ежова… – Ежова?!. Самого Ежова?!. – поражённо переспросил Сёмин. – Да, Николая Ивановича, – как можно обыденней подтвердил Вели. – Вот его письмо. – Расстегнув наполовину молнию и достав из внутреннего кармана куртки аккуратно сложенный лист бумаги, он протянул потрясённому капитану служебный бланк наркомата НКВД с несколькими строчками текста, скреплёнными узнаваемой подписью и печатью. Сёмин быстро пробежал взглядом по листку, невольно повторяя вслух самое главное: – Начальнику управления… …оказать максимальное содействие французскому коммунисту… большому другу… Андрэ Вели… в изучении обычаев, костюмов и верований коренных народов… на территории вашего управления… обеспечить встречу… оленеводами… шаманами… «Судя по всему, – мелькнуло в голове капитана, – этот пёстрый попугай оказался непростой птицей, иначе бы сам Ежов бумагу не подписал. Интересно, почему он по своим делам в Академию наук не обратился?..» Словно прочитав мысли Сёмина, француз произнёс: – Я бы мог, конечно, попросить помощи учёных, которые у вас в России занимаются подобными вопросами, но у НКВД, на мой взгляд, гораздо больше возможностей, особенно по встречам с шаманами. Насколько я осведомлён, они находятся на учёте именно у вас… – Вы хорошо осведомлены, – усмехнулся Сёмин, пристально глянув на француза. Помолчал и сменил тон на более доброжелательный: – Вот только шаманов у нас мало осталось. Перевелись в последние годы. Но если товарищ Ежов распорядился, – найдём… А вы что, товарищ Андрэ, с Николаем Ивановичем лично знакомы?.. – Не совсем, я обратился к нему с письмом от нашего генсека Мориса Тореза, с которым действительно хорошо знаком. Не так давно я написал портрет товарища Сталина для Мориса, и он в благодарность расположил ко мне Николая Ивановича. – Андрэ сунул руку в другой карман куртки и достал небольшой цветной рисунок советского вождя, вставленный в тонкую изящную рамку. – Вот, эскиз той самой работы… Всегда ношу с собой… – И протянул потрет Сёмину. Капитан взял в руки рамку, посмотрел и согласно кивнул головой: – Очень похож. Хорошо изобразили… Только вот скажите мне честно, товарищ Андрэ, зачем вам, большому художнику, известному модельеру нужны какие-то полудикие оленеводы и шаманы с их старым тряпьем и погремушками?! Это же всё прошлый век!.. – В том-то и вся ценность! – почти воскликнул Андрэ и принялся торопливо объяснять: – Они сохранили в своих обычаях и одежде то, что наш цивилизованный европейский мир давно утратил. Понимаете, все модели нынешних французских кутюрье похожи, как близнецы, а я могу привезти из вашей Сибири такие необыкновенные идеи и потрясающие кинокадры! Вы представляете, какой взрыв это произведёт на мировом подиуме! Какое это окажет… – Хорошо-хорошо, – остановил восторженный поток Сёмин, – если вы и французская компартия считаете, что это так важно, а товарищ Ежов с вами согласен, мы поможем. Постараемся найти где-нибудь поближе и оленей, и шаманов… Как видите, за окном у нас уже октябрь, первый снег неделю назад выпал, и вам надо поторопиться, пока настоящие холода не прижали. А то и кинокамера ваша накроется, и плёнка от мороза в труху превратится. Случалось уже такое с иностранными гостями. Поэтому тянуть не будем, подходите завтра к десяти часам… Когда наутро Андрэ, нагружённый кинокамерой со штативом и обвешанный со всех сторон мешками со снаряжением и припасами добрался от гостиницы до управления НКВД, у крыльца уже стояли три запряжённых верховых лошади, а в приёмной начальника его ждали два по-походному одетых милиционера в полушубках и валенках. Один из сопровождающих был русский, второй – азиат,
Вечерняя прогулка по свежему воздуху
Завтрашний день объявлен нерабочим. Во-первых – прошли две положенные по полевым геологическим законам недели, во-вторых – у Таньки именины. И это, конечно, главное. Весь отряд сегодня ходит с таинственными и озабоченными лицами – понятное дело – каждому из шести бородачей хотелось бы преподнести в подарок нашей королеве что-нибудь такое, чтобы ахнула не только она, но и собратья по сильному полу. А что неожиданное можно отыскать на дне рюкзака, если небольшая горстка людей уже почти отработала полевой сезон, провела в полном отрыве от цивилизации на отрогах глухого Сетте-Дабана четыре месяца? Тут не только каждая захваченная с собой безделушка примелькалась, но, кажется, даже все сколько-нибудь примечательные истории не раз пересказаны. Так что надеяться можно лишь на свою находчивость да щедрость здешней тайги и окрестных гор. А всем ох как хочется подарить Таньке что-то необычное… И каким ветром занесло в геологию такую красавицу?’ Волосы – золотое облако над головой. Войдёт в палатку – будто всю изнутри осветит. Глазищи огромные, серо-голубые – сапфировые, как определил наш минералог Сергеич. И фигурка – словно у балерины. Кажется – под рюкзаком сразу пополам сломается. Впрочем, полновесный рюкзак ей за лето ни разу поднять не дали – жалели. Могли на этот раз себе позволить – одна красотка среди шестерых здоровых парней. А вообще-то в полевых партиях такие не приживаются. Тут остаются «рабочие лошадки» – не так ладно скроенные, но зато крепко сшитые. В тайге, как говорится, с лица воду не пить. Гораздо важнее, чтоб геологиня могла положенную ей норму образцов из маршрута принести, палатку поставить, лошадь навьючить. А Танька без подкрашенных ресниц и напомаженных губ ни в один маршрут не вышла. Хоть и посмеивались поначалу мы над ней, но красота – великое оружие, и ею-то подсекла нас студентка под корень. Особенно Саньку, моего однокурсника и соседа по общежитию, а в данный момент – практиканта-дипломника. Крутился он вокруг неё больше всех, помогал разбирать образцы, норовил попасть в один маршрут, звал ловить хариусов. Но … безуспешно. Наша принцесса его никак не выделяла, а лишь посмеивалась: «Куда же я с тобой пойду, ты же плавать, Санечка, не умеешь, а речки вброд переходить надо. Кто кого из нас спасать будет?..» Но Санька надежды не терял. Естественно, к завтрашнему дню ему нужен был самый лучший подарок, и он просто не находил себе места. Наблюдая за ним, я потихоньку посмеивался: у меня уже было что вручить Таньке. Вчера утром, идя к речке умываться, я неожиданно наткнулся в зарослях тальника на маленького зайчонка-листопадника. Он ещё почти не умел бегать, и поймать его было делом минуты. Теперь этот самый зайчонок сидел в пустом ящике из-под тушёнки и ждал своего часа. Я потихоньку стащил у Таньки голубую капроновую ленточку и сделал из неё огромный бант. С бантом на шее зайчонок будет просто неотразим. Представляю, как, увидев его, Танька всплеснет руками и выдохнет свое любимое: «Прелесть!» А после праздничного ужина мы вместе унесём его в лес и выпустим … Хитровато улыбался старший геолог Костя, который наверняка сумел потихоньку испечь своё фирменный пирог с голубикой и сгущёнкой. Загадочно и уверенно посвистывал Сергеич. Невозмутимо сидел над полевым дневником начальник отряда Егор Степанович. И лишь два человека бродили по лагерю будто неприкаянные – Санька и Николай, молодой специалист. Танька, сославшись на усталость, ушла в свою палатку, пообещав, однако, быть завтра «в боевой форме и праздничной раскраске». И тут Саньку, наконец-то, озарило. Он решительным шагом направился к Егору Степановичу, отозвал его в сторону и принялся в чём-то убеждать. Вскоре начальник закивал головой, соглашаясь, потом замотал ею отрицающе. Санька чуть погрустнел, в чём-то уступая ему. Затем, подхватив под руку Николая, Санька подвёл его ко мне и посвятил в свой план: – Слушайте, парни. Месячишко назад я на Водопадную кварцевую жилу засёк. Рудной минерализации – никакой, но зато полно друз хрусталя. Часик покрошить ее молотком – таких образчиков можно накопытить! Сам видел – кристаллы с палец! Что нам пять вёрст, расстояние, что ли? Так, вечерняя прогулка по свежему воздуху … Шеф одного не пускает. Рванём втроём! Завтра Таньке подарить … – Конечно, пошли, – обрадованно подхватил Николай. – Ну, за компанию можно, – согласился и я. Через несколько минут мы с рюкзаками и самыми крепкими молотками, прихватив на всякий случай пару карабинов, зашагали по берегу Восточной Хандыги, протекавшей неподалеку от нашей базы и терявшейся за зубчатой стеной синеющих гольцов. Воды в речке было немного, и мы без всяких осложнений, подняв голенища болотных сапог, перебрели её километрах в трёх ниже лагеря, прямо против устья ручья Водопадного. Как и обещался, меньше чем за час Санька вывел нас к жиле. Она светилась в тёмно-серой отвесной стене алевролита, как желтовато-белое брюхо огромного тайменя. Внизу, у подножия обнажения, громоздились обрушенные водой, солнцем и морозами глыбы кварца, изъеденные полостями. Со стенок этих полостей-занорышей и сверкали гранями прозрачно-водяные кристаллы. С азартом охотников, настигших добычу, мы дружно застучали молотками. Каждый удачный разлом камня мог принести неожиданную находку, таившуюся внутри куска кварца. Время от времени это случалось, и тогда в перестук молотков вплетался чей-то возглас восхищения. Саньке повезло больше всех. Отпихнув поначалу ногой невзрачную глыбу сероватого цвета, он все же ударил по ней несколько раз молотком. Глыба раскололась на две половинки, вскрыв в своей сердцевине большой занорыш, внутри которого вдруг ярко полыхнули густым фиолетовым цветом пять кристаллов-близнецов размером с карабинный патрон. – Аметист! Аметист! – заплясал на месте от радости Санька. – Вот это да, братцы! Вот так удача! – И впрямь аметист, выставочный образец, – подтвердил Николай. – Везёт же людям… Сразишь завтра Танюху наповал. Кстати, по поверьям древних, аметист – он от пьянства предохраняет, так что сей дар Сергеичу больше бы подошел. – Ничего, перебьётся твой Сергеич, в крайнем случае, ампулу вошьёт, это надёжнее, – крутил в руках аметистовую друзу счастливый сияющий Санька. А у нас с Николаем как-то сразу пропало желание крушить глыбы. Всё было ясно, как с прыжком в длину Боба Бимона на недавней Олимпиаде: во второй раз такое произойдет лишь в следующем столетии… Николай достал сигареты, присел на камень. Я тоже опустился на осыпь и начал складывать в рюкзак образцы, отбрасывая самые невыразительные, чтобы не тащить лишнего груза. Через пару минут этим делом занялся и Санька, наконец-то справившийся с распиравшим его восторгом удачливого кладоискателя. Аметистовую друзу он