Ночной целитель
Индигирка – река особая, дикая и прекрасная в кипящих верховьях, сжатых каменными плечами скал, мистическая и таинственная в среднем течении предгорий, загадочная и неведомая в многоруком устье у студёного океана. Сколько же лет мечтал я пройти по ней – слившись со всеми её стихиями, спуститься на небольшой лодке от заоблачных гор до самых тундровых низовий! А начать путь, конечно же, от овеянного мрачной славой ущелья Улахан Хапчагай… И вот мечта сбылась – я стою на берегу Индигирки, и на меня утробно рычит зверем это самое ущелье, прозванное в народе «каменной трубой». Вылетая из-за поворота, над порогами-шиверами вскидываются на дыбы и вскипают белой пеной почти трёхметровые волны, невольно заставляя вспомнить давнишние слова Иллариона Сельского – управителя Сибирского отдела Императорского Русского Географического общества: «Никакое живое существо не осмеливается переплыть это место. Представьте себе глубокую, невероятно быструю, в 250 сажен ширины реку, которая, вливаясь между двух скал, движется винтообразно. Огромные деревья, занесённые в этот водоворот, выказываются из-под воды почти через полчаса; другие же, более тяжёлые тела, на века погружаются в нём. Без особенного страха и головокружения даже с берега нельзя смотреть на эту пучину, кипящую в тысяче кругов и наводящую трепет страшно диким и глухим гулом…» Иллариону Сельскому мысленно вторит Сергей Обручев – сын автора «Земли Санникова», известный российский геолог-первооткрыватель: «Из всех рек, которые мне приходилось проплывать, Индигирка самая мрачная и жуткая по своей мощи и стремительности. Пороги Индигирки по опасности не сравнимы ни с какими другими. Один раз попав в ущелье, исследователь обречён пролететь за несколько часов все 75 километров, но одни удары этой массы воды на поворотах должны разбить о скалы всякую лодку…» Третий покоритель здешних мест, имя которого я не могу припомнить, и вовсе называет верхнюю часть Индигирки «гробом длиною в триста вёрст». Из этих слов видно, каким эхом аукалось в памяти путешественников прошлого века своенравная заполярная река. И это через двести с лишним лет после её открытия! Тогда какое же потрясение она произвела на первых русских людей, оказавшихся здесь во времена, когда об Индигирке и слыхом не слыхали?! К сожалению, «отписки» казаков-землепроходцев, в духе их сурового времени, практически лишены эмоций: «В Индигирь-реку неведомую многие реки впали, а по тем рекам живут пешие и оленые люди, да у юкагирских же людей серебро есть, а река та рыбна и соболей по ней не счесть числа» Вот и весь подвиг… Но отписки – отписками, а стоит на миг закрыть глаза, и я тут же вижу, как бешеный поток, вывернув из-за нависающей чёрной скалы, внезапно швыряет в ревущую «трубу» небольшие судёнышки-кочи сибирских казаков, открывающих России и миру неведомую Индигирку. Я слышу, как трещат деревянные борта от ударов о стены ущелья и подводные зубья порогов-шиверов, как захлёстывают огромные валы накренившиеся кочи и увлекают их в беспощадную бездну вместе с отчаянно цепляющимися за жизнь людьми… Услышанная у костра местная легенда гласит, что из той обречённой в жертву Индигирке, как говаривали в старину, «бесталаной» «ватаги» в живых остался только один человек. В его память первый за «трубой» приток, на отмель которого выбросило полуживого счастливчика, со временем стал зваться Тихон-Юряхом – Тихоновым Ручьём. А что потом с тем Тихоном сталось, где след его затерялся – сегодня уже не скажет никто, да и понятно: три с половиной века минуло… У нашей лодки, конечно, борта не деревянные, а из прочного дюралевого сплава, на корме – мощный и надёжный мотор «Меркурий» в сорок лошадей, но и с такой оснасткой никто из нормальных людей не решится сегодня проходить свирепую индигирскую теснину. Пока этот маршрут освоили только отчаянные сплавщики-экстремалы на своих непотопляемых плотах. А посему мы в «трубу» соваться не станем – только полюбуемся издали смертельной её красотой и мощью. Впрочем, и ниже по течению нам вполне хватит адреналина – разыгравшаяся река ещё не скоро успокоится. Собственно, сбор адреналина вкупе с литературными впечатлениями – это основная задача только для меня, попавшего в экспедицию по большой удаче, а точнее, по доброте душевной бывшего однокашника-геолога. Для самого же друга-начальника Кости и его напарника Аркадия цель сплава – поиск на Индигирке мест, где можно будет добывать бивни мамонта, и людей, которые станут этим заниматься. Конечно, я ещё кое-что помню из своей семилетней геологической практики, но поскольку давно стал профессиональным журналистом и писателем, то гораздо большую пользу экспедиции надеюсь принести фотокамерой и пером. Что я и делаю, начиная с первых километров вести дневник и снимать живописные панорамы береговых обнажений. Такой статус меня очень даже устраивает. За штурвалом скользящей по стрежню «Казанки» сидит четвёртый и последний участник нашей маленькой экспедиции. В отличие от прочих, Василий – родной сын Индигирки, эвен по национальности, житель здешнего райцентра Хону. И в данный момент он един в трёх лицах как хозяин лодки, её «капитан» и проводник, зафрахтованный Костей на 300 километров пути до первого села. Там, скорее всего, эстафету Василия подхватит кто-то другой, а он возвратится домой, в райцентр. Поскольку Василий – местный старожил и уже многие десятки раз проходил верхнюю часть Индигирки туда и обратно, а к тому же прекрасно говорит по-русски, я надеюсь вытянуть из него за дорогу хотя бы пару-тройку каких-то интересных историй. Но это попозже, а пока я ещё не совсем отошёл от впечатлений, полученных у «трубы». Вот и у очередной дуги, где сжатая с двух сторон теснинами река не очень-то дружелюбно пенится на зубьях скал, мне вновь вспоминаются слова Обручева сотоварищи. И меньше всего хочется, чтобы мотор вдруг заглох, а лодка потеряла управляемость. Но «Меркурий» не подводит, хоть и никак не хочет набирать полных оборотов на бензине, залитом в его баки в райцентре. Горючее, судя по всему, оказалось не высшего качества и явно не нравится заморскому привереде, а это означает, что наше путешествие до первого обжитого места может затянуться на несколько дней. Впрочем, всё, что случается, почти всегда случается к лучшему. Что бы мы успели заметить и ощутить, если бы стремглав пролетели все 300 километров реки за сутки?.. А так сумеем в полной мере насладиться общением с гордой и независимой дочерью гор. К тому же невысокий уровень воды практически запер Индигирку для встречных речных судов, заметно усмирил её норов и сделал наше плавание довольно комфортным, можно сказать, расслабленным. Глядя на чернозубые оскалы шиверов и каменных «лбов», проходя притихшие перекаты, можно было только представлять, что ожидало
Сорок дней
В тишине траурного зала ровно загудел аннигилятор. Это длилось не больше трёх секунд. Потом передняя часть чёрной мраморной панели медленно опустилась вперед-вниз наподобие откидного мостика, и манипулятор так же медленно выдвинул на её бархатную поверхность маленькую платиновую капсулу. Служительница зала в форменной траурной одежде с заученно-скорбным видом подошла к панели, взяла капсулу и протянула ее Владу. — Мы разделяем ваше горе, — произнесла она дежурную фразу, склонила голову и отступила на несколько шагов назад. — Бла… благодарю, — еле слышно прошептал он, принял блестящий, ещё чуть тёплый металлический цилиндрик и припал к нему губами. Он никак не мог поверить: неужели это всё, что осталось от неё, ещё несколько мгновений назад лежавшей здесь, под прозрачным колпаком саркофага, от её рук, волос, прикрытых веками глаз и того самого, небольшого, умело скрытого голограммой синяка на левом виске? Неужели в этой крошечной капсуле вся она – с её любящим взглядом, нежными тонкими пальцами и тёплой бархатистой кожей… Он почувствовал, как на плечо легла рука Стива. — Держись, старик… Надо жить дальше. Пойдем, пора… Остаток дня прошел как в тумане. Знакомые и незнакомые люди сочувственно прикасались к нему и жали руки, говорили какие-то слова утешения, но он их почти не слышал и не ощущал. Потом он сказал, что ему надо побыть одному, уехал в свою холостяцкую, так и не успевшую стать по-настоящему семейной квартиру, рухнул на постель и долго, не двигаясь, лежал в темноте. Он, конечно, знал, что когда-то это должно было произойти с ним или с Лоной, что все люди пока ещё смертны, но разве мог подумать, что такое случится в их медовый месяц, в их первую общую неделю жизни. На столе, перед большим портретом Лоны, тускло поблескивала капсула. Завтра днём он поедет к Стене Памяти и сам вставит её в одно из свободных отверстий. А поверх прикрепят такую же платиновую пластинку, на которой будет начертано лазерным лучом «Лона Бриз. 2120—2142». Лона Бриз. Бриз… Когда он предложил ей провести месяц после свадьбы на одном из не очень урбанизированных тропических островов Земли, она в ответ насмешливо закачала головой: «Нет, только не это! Опять море! Оно постоянно меня преследует. Достаточно, что я слышу его каждый день в своей фамилии, и все мои предки с восемнадцатого века были с ним связаны. Нет. Пусть самый счастливый месяц моей жизни пройдет в горах! Ты ведь не возражаешь, милый». Влад, конечно же, не возражал. Он тут же связался со службой отдыха и заказал двойной номер в маленьком отеле в Гималаях. На горных лыжах Влад стоял не очень твердо, зато Лона чувствовала себя на трассах, как рыба в воде. И когда только она сумела этому научиться, прожив почти все свои двадцать два года на побережье океана?! Захлестнувшая её любовь, ощущение безоблачного счастья и полная власть над лыжами и крутыми склонами буквально опьяняли Лону. Влад с замиранием сердца следил за её рискованными виражами между скалистых зубьев, за сверхскоростными спусками. Он пытался остановить любимую, а она лишь смеялась в ответ: «Трусишка! Давай за мной! А еще астролётчик называется!» Ему приходилось отшучиваться: «Ну, уж нет, милая, мне пока ещё никто не презентовал личных тормозных двигателей и гравитационной подушки». И она опять мчалась куда-то вниз без него. Всё произошло в мгновение. Он немного отклонилась от размеченной трассы, носок лыжи зацепил за камень, её развернуло и бросило на скалу. Лона успела только отвернуть лицо. Потому оно и осталось таким красивым даже там, в траурном зале. Лишь небольшой, еле видимый синяк и лёгкая вмятина на левом виске… Если бы дело касалось разрушения любого другого органа — сердца, печени, лёгких – их бы заменили на искусственные, но мозг… С искусственным мозгом она стала бы просто роботом, еще одним биороботом, лишь внешне похожим на человека… Неделю Влада никто не трогал, давали прийти в себя, а потом на экране видеофона появилось лицо координатора Центра полетов. — Влад, ты в порядке? — спросил он по-отечески, без обычных формальных приветствий. — Как будто. — Тогда зайди через часок к Главному, он просил. Влад догадался, о чём примерно пойдет речь. Так оно и случилось. – О полёте, как твой, конечно же, мечтает каждый испытатель, каждый астролетчик… Поднять в космос совершенно новый тип корабля, разрушить все прежние представления о скоростных возможностях… — начал издалека Главный. — Но это и огромная нагрузка, не только физическая, ты сам прекрасно знаешь, но и нервная, эмоциональная, психическая… Какие решения и с какой скоростью тебе придется принимать, не знает сейчас никто… А тут твоя трагедия с Лоной… В общем, Влад, если ты сейчас не чувствуешь себя готовым, тебе лучше отказаться. Полетит дублер, все поймут… Можно, конечно, и чуть отодвинуть старт, но ты же понимаешь, что это потянет за собой перерасчёты параметров полёта… — Понимаю… Я всё понимаю. — Он твердо посмотрел Главному прямо в озабоченные глаза. — Я полечу. Я буду готов к двадцатому числу. Ничего не надо менять. — В любом случае тебе придется снова пройти полное медицинское тестирование и углублённую проверку нервно-психологического состояния… Мы не можем рисковать. — И это я понимаю… — Я знаю, Влад, что мои слова — слабое утешение… — Главный поднялся из-за стола и подошел к нему. — Но всё же помни, астролетчики с тобой. Если что, выходи на меня напрямую. Ты настоящий парень, и я рад, что «Сириус» поднимешь именно ты… Держись… Войдя домой, он снова встретился взглядом с фотографией Лоны. Она по-прежнему так же жизнерадостно ему улыбалась, но показалось, что портрет чуть-чуть изменился, что-то с ним произошло. Нет, он остался прежним — те же яркие, сочные краски, те же манящие губы, распахнутый взгляд… Но что-то в нём исчезло, какая-то незаметная искорка. Что-то погасло или стало более приглушенным. «Показалось», — отогнал Влад нелепое ощущение. Подошел к холодильнику, смешал коктейль покрепче, сделал несколько глотков. «А может, прав был тот забавный старикан, хозяин лыжного отеля в Гималаях, так серьезно рассказывающий им за каждым ужином о суевериях двадцатого века. Один раз, помнится, он утверждал, что после смерти человека меняются все его изображения — фотографии, живописные портреты, голограммы. Смерть как бы забирает из них какую-то жизненную составляющую, энергию живого сущекства, и достаточно чувствительные, а тем более подготовленные люди могут это почувствовать… Почувствовать. Но тут, скорее, обратная реакция: я слышал об этом, и потому чувствую. Как
Мистика одной обложки
Среди моих поэтических сборников «Красный ангел» оказался третьим по счёту и, наверное, одним из самых особенных. Почему? Во-первых, он вышел почти сразу после отмены цензуры, и я включил в него стихи, которые давно не мог напечатать. А во-вторых, художник Борис Васильев, тоже вдохнувший воздух свободы, сделал для книги такую обложку, что совсем недавно повергла бы в ужас партийных идеологов и цензоров. «Дядя Боря», как все его звали в редакции якутской «Молодёжки», изобразил на сборнике меня самого в форме офицера русской армии, можно сказать, белогвардейца… Маленького роста, худощавый, с оттопыренными ушами-локаторами и негромким голосом, он в свои пятьдесят лет, несмотря на отпущенные для солидности усы, был больше похож на подростка с грустным взглядом. Но если Дядю Борю что-то радовало или по-хорошему удивляло, на лице его мгновенно появлялась добрая притягивающая улыбка, а глаза вспыхивали внутренним светом, который просто нельзя было не заметить. Порой в этих тёмных раскосых глазах начинали радостно и лукаво плясать чёртики ‒ он мог быть ироничным, даже немного насмешливыми, но злым ‒ никогда. Прекрасный портретист и шаржист, Борис Васильев стал с годами, можно сказать, талисманом «Молодёжки». Закончив художественное училище в середине 60-х, он пришел на работу в газету и не изменил родной редакции до конца своих дней, только превратился с годами из просто Бори в Дядю Борю. Поскольку с семьёй у него не сложилось, «Молодёжка» фактически заменила её. Удивительное дело, но, не имея собственного угла и получая самую маленькую зарплату в редакции, Дядя Боря всегда выглядел аккуратно и стильно, даже с неким пижонским шиком художника ‒ шнурок с зажимом на шее вместо галстука, карманные часы на цепочке, редкая в ту пору плоская фляжка во внутреннем кармане модного пальто, из которой он предлагал сделать глоток всем, к кому был расположен. Никто никогда не видел на нём несвежей рубашки, помятых брюк или нечищеных туфель, хотя все знали, что он иногда неделями, а то и месяцами спал на рабочем столе в редакции, где из благоустройств было только центральное отопление. Боря появился на свет в нерадостном 1941 году, в самом начале войны, и не успел увидеть своих родителей. Когда он немного подрос в детском доме, воспитатели рассказали, что отец Бори был артиллеристом-зенитчиком и погиб в неравной схватке с несколькими немецкими «Юнкерсами». Не пережила войну и мать. Эти потери, конечно, оставили в детском сердце горький след, который не зарос до конца и через многие годы. Даже разменяв четвёртый десяток, Боря не мог вспоминать о родителях без слёз. В детдоме он постоянно забивался куда-то в дальний угол, доставал обрывки бумаги, которые удавалось раздобыть, и выплёскивал в бегущих из-под грифеля линиях порывы трепетной души мальчишки-подранка. Рисовал с утра до позднего вечера, и когда окончил школу, путь у него оставался один ‒ в художественное училище. Понятно, что в трудное послевоенное время в детском доме якутской глубинки неоткуда было взяться разноцветным карандашам или краскам, и Боря рисовал огрызками простых карандашей. В училище какие-никакие краски появились, но он остался верен чёрно-белой графике и в студенческие годы, и после получения диплома. Имея в газете такого художника, можно было не волноваться, когда не оказывалось на месте фотографа ‒ Дядя Боря мог отправиться с журналистами на любой срочный репортаж или даже на комсомольскую конференцию и по возвращению выложить на стол редактора полдюжины, а то и больше, готовых рисунков. Ему стоило только посмотреть на человека, взять в руку карандаш – и через минуту был готов точный портрет. Так же мгновенно он создавал шаржи, схватывая и утрируя самые главные черты лица и фигуры, по которым любой персонаж тут же узнавался. Легко мог посмеяться и над собой, к примеру, на двойном портрете с Генсеком Брежневым, на котором Леонид Ильич якобы оставил на память автограф «Другу моему по Малой Земле Дяде Боре от Лёни». Он мог легко сшаржировать знаменитую картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», посадив себя на место писца и заменив классических персонажей журналистами «Молодёжки», которые решили обратиться по какому-то поводу к начальству. Если собрать подобные рисунки, которые Борис Васильев с лёгкостью раздаривал изображённым на них людям, то можно было бы создать целую галерею прекрасных юмористических работ. Недаром на конкурсе лучших художников-шаржистов Дальнего Востока он занял второе место, уступив первое только именитому иллюстратору московского «Крокодила». В Якутии же Борис, несомненно, был лучшим в своем жанре. С особым удовольствием и очень серьёзно Дядя Боря работал над рисунками к стихам, что в газете, в силу её жанра, выходили не так уж часто. Он прекрасно знал и любил многих поэтов ‒ и классиков, и современников, но самым близким был Сергей Есенин. Помню, один из своих редких отпусков с выездом Боря потратил на то, чтобы добраться из далёкой Якутии в Константиново и вдоволь побродить по есенинским местам и тропинкам. И конечно же, порисовать их. У нас же, молодых тогда поэтов, он безошибочно выделял лучшие стихи и строчки, и именно они превращались в иллюстрации для литературных страниц. А ещё Дядя Боря любил геологов, и отработал с ними во время отпусков несколько полевых сезонов в Заполярье. Однажды, при заполнении какой-то анкеты, на вопрос о политических предпочтениях он ответил замечательной фразой: «Был в трёх партиях, все ‒ геологические…» В годы его молодости в Советском Союзе, в том числе и в Якутске, существовали очереди на бесплатное жильё, и людям его давали, правда, после многолетнего ожидания. Боря как послевоенный сирота должен был получить квартиру по льготному списку, но она не появилась у него ни через десять лет, ни через двадцать ‒ застенчивого, не умевшего постоять за себя художника отодвигали более настойчивые и расторопные. А потом Советский Союз рухнул, и очередь потянулась ещё медленнее. Как говорил редактор «Молодёжки» Александр Васильевич Петров, «Боря любил свой город, но город не отвечал ему взаимностью». К слову, именно в семье Александра Васильевича Дядя Боря и жил последние два десятка лет, перекочёвывая на редакционный стол только на время или после загулов ‒ была у него такая слабость, свойственная многим художникам. Дядя Боря всё-таки получил свою квартиру в самом начале «лихих девяностых», что по тем временам было просто чудом. Но чудом запоздалым ‒ он был тяжело и неизлечимо болен. На работу Боря тогда уже не ходил, но ко мне он относился хорошо и обрадовался, когда я попросил его сделать обложку для нового сборника стихов с условным пока
Остров Аграфены
– Вот он, твой остров Аграфены, – наконец-то произнёс долгожданную фразу капитан нашей яхты Владислав и показал рукой вперёд по курсу. – Видишь, женщина лежит… Нежась в лучах ярко-розового заката, у самого горизонта и впрямь лежало на спине человеческое существо, в очертаниях которого, призвав на помощь лишь толику воображения, легко можно было различить все особенности женского тела. Я ринулся в кубрик за фотоаппаратом, но, когда поднялся наверх, угол зрения уже изменился, и возлежавшая на алом зеркале реки красавица превратилась в далёкий розоватый мыс совсем других форм. Как и положено настоящей волшебнице, поманив нас своими прелестями, Аграфена таинственно растворилась в отблесках вечернего солнца. «Что же, до встречи утром», – с надеждой попрощался я со знаменитой удаганкой и долго ещё не мог уйти с палубы, погружаясь в прохладу гаснущего полярного вечера. Мы шли под парусами вниз по Лене уже без малого десять дней, повторяя маршрут казаков-землепроходцев, почти четыреста лет назад поставивших в низовье великой реки первое зимовье, ставшее со временем Жиганским острогом, а потом и просто селом Жиганск. Правда, в отличие от служилого человека Олежки Архипова сотоварищи, спускавшихся вниз по неведомой реке на торопливо срубленном коче с одним неказистым ветрилом из сыромятных шкур, мы шли на современной яхте под нейлоновыми парусами, используя накопленные за века знания, выверенные лоции и самые последние навигационные приборы. Но нас точно так же, как казаков-землепроходцев, трепали на широких ленских фарватерах осенние шторма и баюкали по ночам в тихих заливах присмиревшие волны. Точно так же баловали нечастые солнечные деньки угасающего северного августа, радовала рыбацкая удача и печалили дожди. А главное – нашу яхту, как и тот первый коч, неслышно несли вперёд ветра и течения природных стихий, а не рычавшие с дрожью под палубой и изрыгающие дым дизели. К тому же мы сознательно вышли из Якутска в один день с неведомым нам Олежкой и каждые сутки повторяли его путь во времени и пространстве. Поэтому у меня довольно часто возникало чувство прямого проникновения в ту далёкую эпоху и реального путешествия в ней. Поход встречь солнца в заполярье, конечно же, обещал много влекущего и интересного, но, признаюсь честно, для меня главной причиной отбросить все дела и отправиться под парусами за тысячу километров была возможность попасть на остров великой шаманки Аграфены, жившей там за двести лет до моего появления на свет. Я родился всего-то в шестистах километрах выше по течению Лены, что по якутским меркам было совсем немного, но судьба почему-то ни разу не дала мне возможности ступить собственной ногой в таинственную обитель удаганки. И вот теперь давнишняя мечта, кажется, могла сбыться. Не зря древний философ изрёк: всё течет, всё изменяется, и эта мудрость особенно наглядно проявляется в характере своенравной Лены, которая очень любит менять своё главное русло. Вот и остров Аграфены в старину, говорят, был на самом фарватере, и идущие мимо него суда проходили буквально в двух десятках метров от скалистой кручи. Впади в недобрый час удаганка в немилость, нашли внезапный шторм – и не миновать беды – расхлещет о камни и утопит без следа в бездонных чёрных омутах. Представляя такую картину, я невольно вспоминал запись из попавшей мне в руки ещё десяток лет назад старинной дорожной книжки: «Для благополучного проезда по Лене путники приносят Аграфене жертвы, делают маленькие берестяные лодочки, кладут в них бусы, бисер, пищу и спускают на реку; они уверены, что эти жертвы всегда доплывают до её острова, хотя бы было и против течения. Известный русский купец, плававший по Лене, постоянно посылал дань Аграфене, но однажды в припадке храбрости отказался, и что же? – Аграфена-де подняла на реке такую бурю, что он едва спасся смирением и двойным подарком…» В наши дни, благодаря капризам Лены, обитель удаганки оказалась километрах в десяти от фарватера, на противоположной стороне реки – в конце длинной отмели, куда ни нынешним теплоходам, ни яхте просто не подойти. Поэтому красиво пожаловать в гости к Аграфене под алыми парусами, рдевшими в последних лучах заката, не получилось. Пришлось заночевать у другого берега. Естественно, вечером в кубрике за неспешным чаем все разговоры начинались и заканчивались знаменитой шаманкой. За два с лишним века о ней родилось немало самых разных, порой совершенно непохожих друг на друга историй и легенд, которые народная молва разнесла по огромной Якутии до самых её окраин. Достав толстый блокнот, с надписью «Аграфена» на обложке, заведённый задолго до нынешнего похода, я для начала прочитал друзьям выписку из дневника путешественника, который ещё во времена Екатерины Великой добрался до далёкой и неведомой Колымы. Он писал: «Здешние юкагиры хотя и приняли христианский закон, однако суеверие и шаманство не истребились. Особливо боятся одной якутки Аграфены Жиганской, славной шаманки, которая умерла лет за тридцать назад. Думают, что она вселяется в людей и мучит их. Потому все здешние жители боготворят колдунью и приносят ей жертвы…» В этих словах когда-то меня, а теперь и всех сидящих в кубрике поразило то, какой невероятной магической силой должны были полниться слухи о «великой и ужасной» удаганке, чтобы, преодолев огромное расстояние между Леной до Колымой, они так подействовали на совсем другой народ, говорящий на своём языке?!. Следом мы вспомнили одного известного политссыльного. Оказавшись после столичного Петербурга в забытом богом Верхоянске из-за покушения на царя, он попытался чем-то занять себя в долгие полярные ночи и в результате совершил научное открытие, измерив самую низкую зимнюю температуру в мире. Правда, позже, не выдержав одиночества, холодов и тоски, всё же сошёл с ума. Но перед помешательством успел написать целую книжку о местных нравах, обычаях и легендах. Довольно редкая в советское время, эта книга, тем не менее, однажды оказалась в моей библиотеке. Так вот, тот самый политссыльный утверждал, что лет восемьдесят назад в далёкий от его Верхоянска, но столь же глухой и заброшенный Жиганск была привезена под конвоем татарская ведьма Аграфена. Местное начальство не решилось оставить столь опасную колдунью среди людей и отправило её на остров Столб за 90 вёрст от селения. «На этом острове и стала колдовать Аграфена, передав ему своё имя, и навела такой страх на всю окрестность, что даже и теперь боятся этой колдуньи, хотя она давным-давно померла…» Говорят, если в старину, при крещении новорождённой какой-то священник давал ей имя Аграфены, как и полагалось в тот день по церковному календарю, то родители сразу же переименовывали девочку в Акулину. Видимо, такой
Колымская соната
Задержавшись в Магадане на несколько часов из-за погоды, самолёт приземлился в Колымске уже под вечер. Слава Богу, успели сесть на полосу, приспособленную только для дневных полётов. «Наконец-то на месте», — с облегчением вздохнула Анна, ступив на твёрдую каменистую землю, на которой не стояла уже почти десяток лет. Да, в последний раз она прилетала сюда с матерью после окончания школы — всего на недельку, как всегда — попроведывать деда. Помнится, тогда был самый конец июня, и вовсю сияли своим матовым светом белые ночи. Стояла такая необычная для Заполярья теплынь, что самые отчаянные смельчаки даже начали купаться Колыме. Окунулась пару раз и она, чтобы было потом о чём рассказать в Москве подружкам. А сегодня — десятое августа, и Север начинает заметно уже заявлять о себе и этими ранними сумерками, и потускневшей листвой невысоких берёзок, и прохладным ветерком, тянущим с реки. Зябко поведя плечами, Анна достала куртку, надела её и, подхватив объемистую сумку, решительно зашагала по тропинке. — Де-вуш-ка, вам не туда, — чуть игриво, с улыбкой окликнул её подошедший к самолёту молодой парень в авиационной форме. — В посёлок надо направо. — А мне налево, — чуть улыбнулась и она в ответ. — Мне к Зарубину. — А-а, к Робинзону, извиняюсь, Петровичу… Тогда правильно курс взяли. А вы кем ему приходитесь? — Бабушкой. — А не боитесь, бабуля, заплутать в темноте и неизвестной местности? — В глазах парня вспыхнули весёлые огоньки. — Если бы не дежурство, я бы мог вас проводить… – Спасибо, сама доберусь. Я уже тут бывала. – Тогда ой… – Парень с сожалением развел руками, провожая взглядом стройную фигурку. Хотя, если честно, шагать пару километров одной, на ночь глядя, по не слишком-то наезженной безлюдной дороге – удовольствие небольшое, и Анна в глубине души была бы не прочь заполучить в попутчики этого авиатора. Да и сумку, глядишь бы, поднёс – тяжеленая — мама от души постаралась нагрузить московскими продуктами и обновками для деда… А впрочем, за годы студенчества Анна привыкла к самостоятельности, обойдётся и на этот раз. И всё-таки странный у них дед. Ведь и не скажешь, что по характеру бирюк, а вот поселился на отшибе ещё во время войны, совсем молодым парнем – и как отрезал. Не хочу, мол, со всеми вместе, в этой толкотне жить! А какая толкотня в их маленьком полусонном Колымске?! Его бы в Москву вывезти, вот там бы он увидел, что такое толкотня. Только никогда дед туда не соберётся: сотни раз уже мать и писала, и сама приезжала, звала – бесполезно, никакими клещами его с колымской заимки не выдрать. В конце концов они все с этими смирились: пусть доживает как хочет… Вот и ходит в отшельниках. Поселковые и кличку ему соответствующую приклеили – Робинзон – только что довелось услышать. Но у Робинзона хоть Пятница был, а дед, как похоронил жену на третьем году жизни, так и бобылюет до сих пор. Бабушку Лукерью даже мать не помнит. Говорят, она от сердечного приступа умерла, а дед, видно, сильно её любил, даже схоронил не на общем кладбище, а на бугорке рядом со своей избушкой. И дня не бывало, чтобы могилку не проведывал. Подойдет и что-то шепчет потихоньку, головой кивает… Ну, это тогда, десять лет назад. А сейчас сдал, наверное. В последних письмах писал, что болеет часто, особенно поясница донимает. Собственно, это и стало главной причиной поездки Анны. Нет, конечно, ей очень хотелось повидать родного деду Пашу, выбраться к которому все последние годы не позволяли то учеба, то практика, то стройотряды, но нынешние короткие и печальные весточки его заставили махнуть рукой на все обстоятельства и планы. К тому же теперь позади и училище, и мединститут, и ординатура. И кому, как ни ей, свежеиспечённому доктору, поехать к старику и разобраться с его хворями. По дедовским жалобам она загодя целую аптечку подобрала – и травы, и таблетки импортные дефицитные, и мази. И не только шприц, но даже скальпель и иглы зачем-то уложила в коробку, позже уже посмеявшись над собой: хирург есть хирург… За мыслями об этом и воспоминаниями детских весёлых наездов в далёкие колымские края было не столь неуютно шагать по тёмной, сжатой с боков деревьями дороге. «Вот обрадуется-то старый такому сюрпризу, – предвкушала она момент встречи. – Ждёт-то он после пятнадцатого, а я десятого нагряну! Так и писал в письме, мол, голубика к тому времени поспеет, варенья наваришь да увезешь, чтоб не впустую в даль такую лететь-то… Варенье из здешней голубички – это, конечно, неплохо, но не в нём главное, да и все дела будто специально так сложились, что подтолкнули вылететь раньше». За деревьями мелькнул неяркий огонёк, и Анна радостно прибавила шаг. Ещё немного – и она вышла на прогалину к берегу реки, над которой вычерчивался силуэт старого дома, подсвеченный одинокой тусклой лампочкой на столбе. Свет чуть просачивался и из щелей ставен, скрывавших окна. Над лесом медленно всплыл белый диск луны, как бы решив хоть напоследок высветить дорогу столичной гостье. «Ну, уж теперь-то и без вас обойдёмся», – отметила про себя Анна. В синеватых лучах знакомо блеснула старинная медная ручка, невесть какими путями и когда попавшая на дверь простецкого жилья. Анна нажала на нее, потянула, – заперто. Постучала тихонько, потом чуть погромче. Никакой реакции, только в доме раздался приглушенный стенами то ли громкий вздох, то ли стон. Она заколотила по двери сильней – странный звук повторился. Мелькнула нехорошая мысль: дед слёг так, что не может подняться и отпереть. Анна торопливо шагнула к крайнему ставню и, продолжая стучать, с невольной тревогой прокричала в неплотный притвор: – Деда Паша! Дедуля! Это я, Аня! Это я, Аня, приехала!.. Видимо, хозяин услышал. Внутри почти сразу что-то зашевелилось, брякнул крючок на первой двери, потом – в сенцах. На пороге появился явно потрясенный дед с взлохмаченными волосами и не то что безрадостно, а почти даже с горечью и досадой глянул на девушку. «Не узнал, – сообразила она, – не мудрено, столько лет не видел». И снова произнесла: — Это же я, дедуля, Аня, твоя внучка Анюта, приехала… – Да вижу… — Взгляд и лицо старика чуть потеплели. — А пошто так рано-то? Я жа писал, что после пятнадцатого… — А вот не утерпела! Да и сюрприз, тебе хотелось сделать. А ты что, не рад?.. —
День перевёртышей
От него исходило столько света, человеческого обаяния, готовности в любой миг выдать остроумную шутку, что появление Олега даже на самых официозных собраниях и приёмах тут же меняло их тональность. А что уж говорить о встречах дружеских, о совместных поездках и командировках! Одно упоминание о том, что с нами едет Олег, автоматически означало: всем будет хорошо, тепло и весело. В этом-то, на мой взгляд, и заключалась самая уникальная особенность Олега – он мог с поразительной легкостью превратить в праздник любое событие. Даже если событие это в глазах иного большинства было окрашено в совсем другие тона. Как, к примеру, появившийся с его подачи День перевёртышей… Итак, воспользовавшись солнечной весенней погодкой и последними неделями тающих на глазах зимних переправ через реки, мы с Олегом и нашим водителем Андреем решили по-быстрому проскочить пятьсот километров от Якутска до одного из райцентров за Леной и Алданом. А если позволят время и обстоятельства, то накрутить на колёса ещё столько же, добравшись до следующего райцентра в горах Оймяконья. Ну и, естественно, успеть вовремя вернуться назад, пока не закрыли зимник. Этот марш-бросок наперегонки с апрелем диктовала очередная битва за тиражи: началась весенняя подписка и надо было успеть до распутицы и ледохода склонить на свою сторону районных начальников и читателей наших газет. Кому-то предстоящая дорога в две тысячи километров по распутице, когда днём снег превращается в ледяное месиво, а ночью промерзает до двадцати пяти градусов, могла показаться экстримом. Но только не нам, якутянам. После долгих зимних туманов и морозов за пятьдесят поездка по апрелю с его ярким солнцем и лёгкими природными капризами представлялась просто курортом. Вот и мы с Олегом решили воспользоваться «курортом», соединив подписную кампанию с собственными журналистскими и писательскими интересами. Конечно, в прежние годы я не раз бывал на «Колыме», но, по большей части, это случалось летом, а дорога апрельская и июньская – это, как говорят одесситы, две большие разницы. Особенно для фотографа, к которым я причислял себя всю жизнь. К тому же, «Колыма» настолько переменчива по своим настроениям, изобретательна и щедра на новые встречи, краски и неожиданности, что постигнуть её полностью практически невозможно, сколько бы раз ты по ней ни проезжал. А уж касательно истории – тем более. Вполне обычная с первого взгляда сегодня, трасса из Якутска на Магадан таит в своей памяти мрачное гулаговское прошлое, и не зря её до сих пор называют самым длинным в мире кладбищем. Во время строительства «Колымы» лагеря на ней стояли через каждые двенадцать километров. Посчитайте сами, сколько их было на двух тысячах километрах дороги от Алдана до Магадана. И сколько бывших заключённых лежит под насыпями и в обочинах. Некоторые лагерные бараки и вышки времён Гулага, опутанные крепкой ещё колючкой, сохранились до сих пор, хоть и проросли насквозь деревьями, покосились от времени и покрылись мхом. Я всегда считал, что человеку пишущему надо непременно увидеть это сталинское наследие собственными глазами, и не просто об нём писать, а кричать в лица забывчивым почитателям усатого вождя, которые в последние годы вновь усердно устанавливают ему памятники и поют осанны… Впрочем, я немного сбился с мажорной апрельской тональности. Но такова уж «Колыма»: на ней невольная радость часто сменяется столь же невольной горечью… Итак, добравшись в первый упомянутый район, мы на несколько дней остановились в посёлке дорожников с говорящим названием Тёплый Ключ. Именно там когда-то появился на свет наш водитель Андрей, а значит, по неписанным законам землячества, в Тёплом Ключе легко было найти и тёплый гараж для машины, и не менее тёплую крышу над головой. Так оно и случилось: нашу командировочную троицу из Якутска гостеприимно приютили давние друзья Андрея – Алексей и Марина. Олег вечером на сияющей наледями реке возле Теплого Ключа Всё складывалось удачно, и свои дела по подписке мы закончили на день раньше, чем планировали, – в пятницу. Однако выезжать в соседний район в субботу не имело никакого смысла – в ночь на выходной нас там никто бы не ждал. Поэтому, чтобы не терять бездарно целый день, мы решили съездить на знаменитые колымские прижимы. Этих прижимов два – Жёлтый и Чёрный. Когда-то между ними был лагерь, заключённые которого и выдолбили кайлами в отвесной скале две «полки» для проезда машин. Водители до сих пор с осторожностью пробираются по ним над 200-метровой пропастью, стараясь максимально прижиматься к стенке. Отсюда и названия – прижимы. Обочина на въезде в Чёрный прижим буквально утыкана памятниками погибшим шофёрам, а сколько лежит на дне пропасти костей заключенных – одному Богу известно. Да, наверное, горной реке, которая летом бурлит и грохочет далеко внизу по камням, зимой тонет в снегах, а ближе к весне начинает расцветать аквамариновыми наледями. Вот такое мрачное, но очень красивое место. И мне, и Олегу доводилось проезжать по прижимам, но почему-то всякий раз – то в дождь, то в снег. А эта суббота оказалась такой ясной и солнечной, что лучшего дня для фоторепортажа просто нельзя было пожелать. Погода и склонила нас к поездке, поскольку сомнения были: всё-таки почти сотня километров туда и столько же обратно. Но, видимо, недаром в умах якутян живёт поговорка: сто рублей – не деньги, сто граммов – не водка, сто километров – не расстояние… Узнав о наших планах, в попутчицы попросилась телевизионщица из райцентра Светлана, давно мечтавшая отснять прижимы в хорошую погоду. Затем к журналистскому экипажу присоединилась знакомая Андрея – Алёна, у которой именно в субботу 17 апреля оказался день рождения. Наш хозяин – потомственный дорожник Алексей, утюживший своим бульдозером «Колыму» с ранней юности и знающий на ней каждую ямку и горку, вызвался в гиды. А следом собралась и его жена Марина. Она удивила нас тем, что, живя с детства в Тёплом Ключе, оказывается, сумела побывать только на самых ближних к посёлку километрах «Колымы», а остальную трассу знала лишь по рассказам мужа да отца. И вот теперь вдруг решила увидеть прижимы собственными глазами. Более того, Марина взяла с собой на прогулку за сто вёрст главную семейную ценность – таксу – существо ещё более домашнее, чем она сама. Если бы знали они обе, во что выльется их двойной дебют!.. Вот такая разноликая, но очень дружная и весёлая собралась команда. Для одного внедорожника, хоть и довольно вместительного, компания была явно великовата, поэтому, оценив обстановку, я на правах хозяина перебрался в багажное отделение за спинкой заднего сидения. Олег
Якутский снег с чужих небес
Как известно, танцы ‒ удел молодости. И в свои шестьдесят с лишним лет он резко выделялся по возрасту среди всей остальной труппы. К тому же его годы подчеркивали убелённые сединой волосы до плеч и такие же усы, словно прихваченные долгими якутскими морозами. Поэтому в театре все уважительно звали его по имени-отчеству, но, сократив официальное Дмитрий Дмитриевич до дружеского и чуть переиначенного Дым Дымыч. Вполне может возникнуть вопрос: а как он в таком возрасте танцевал на одной сцене с молодыми артистами? Да, в классическом балете, куда Дмитрий пришёл в юности и где отработал двадцать лет, это было бы практически невозможно. В какой-нибудь труппе современной хореографии, наверное, тоже. Но с возрастом Дым Дымыч обрёл себя в Национальном театре танца, репертуар которого строился на фольклоре, и в его постановках непременно были старинные обряды, ритуалы, явления мудрых старцев, белых шаманов, божеств Верхнего и Нижнего миров. В их образах полётной молодости не требовалось, а внутренняя энергия и харизма в сочетании с почтенной внешностью Дым Дымыча срабатывали по самому высшему уровню. Стоило ему лишь появиться на сцене, и зал тут замирал в предвкушении чего-то значимого. Можно сказать, Дым Дымыч был оружием крупного калибра, из которого не стреляли по воробьям. И при этом в нём не было никакой звёздности, нередкого в актёрской среде апломба, желания как-то выделяться перед начинающими артистами, да и вообще перед другими людьми. Встретив Дым Дымыча где-нибудь на улице или на автобусной остановке, его легко можно было принять за самого обыкновенного сельского дедулю, приехавшего по делам в город из ближнего или дальнего улуса. Хотя его сценический псевдоним Хобоочон переводился с якутского как Бубенец, в разговорах и общении Дым Дымыч был человеком негромким и несуетливым. Но при этом за каждым его словом чувствовалось гораздо больше, чем произносилось. Зримо ощущалась тонкая трепетная душа, многое испытавшая в жизни. Стоило ему заговорить о чём-то особенно родном и близком или опалившем сердце, и тут же глаза его влажнели, а голос становился ещё тише. В силу моей работы редактором отдела культуры газеты «Якутия», мы с Дым Дымычем в ту пору встречались не раз и на выступлениях театра, и за кулисами, но самый главный наш разговор случился в конце октября 1993 года, когда негромкий якутский волшебник вдруг устроил громкую европейскую сенсацию в немецком городе Тюбинген. Город Тюбинген Именно там проводили очередной международный семинар по традиционным верованиям, на который из разных стран собрались многие ведущие этнографы. И чтобы значимое событие не ограничилось лишь монотонным чтением научных докладов, организаторы семинара решили провести наглядную демонстрацию старинных северных ритуалов и пригласили для этого несколько артистов Театра танца из Якутии и известный фольклорный ансамбль «Эргырон» из Чукотки. Этот ансамбль и должен был отработать практически всю программу вечера, но перед ним организаторы решили выпустить на сцену Дым Дымыча с номером «Шаманское камлание» Надо понимать, что осень в Германии и осень в Якутии приходятся на разные месяцы. В середине октября в Тюбингене ещё зеленели трава и деревья, на ветвях висели несорванные яблоки и груши, моросил мелкий тёплый дождик. А в окрестностях Якутска земля уже была прочно покрыта снегом, озера – льдом, начался долгожданный охотничий сезон… Об этой далекой и щемяще-родной белой стране, по которой он уже успел соскучиться в чужой каменной Европе, и затянул ностальгическую песнь-импровизацию Дым Дымыч, испрашивая у небес снежной благодати под негромкие удары бубна. Следом песнь его перешла в камлание и начался ритуальный шаманский танец. Сначала он двигался плавно и медленно, а потом закружился и заскакал по сцене быстрей и быстрей. И куда только подевался его возраст! В такт движениям, набирая силу, загрохотал за весь зал бубен. И вот уже артист-шаман так вошел в образ, наполнился такой неудержимой силой, что вышедший с ним на сцену молодой актер-ассистент не на шутку перепугался. Пытаясь хотя бы слегка усмирить «шамана», он стал хватать его сзади за бахрому пояса, но только бессильно вырывал её с корнем. – Это было какое-то неземное состояние, я лишь однажды в жизни испытал такое, – делился со мной Дым Дымыч. – Всё тело словно заледенело и тут же покрылось холодным потом. И вдруг я почувствовал, а потом и увидел, что прямо на меня летит густой-густой снег. Я машинально стал загребать его и разбрасывать в стороны. Вдруг все люди в зале громко закричали, заворачивая головы куда-то вверх и тыча туда руками… Артист глянул со сцены, и ему показалось, что над гигантским стеклянным аквариумом суперсовременного здания кто-то разрезал огромную перину – плотная волна белого снега заскользила по стенам, сползая к их основаниям. Солидные учёные мужи с воплями восторга и изумления повскакивали с мест и бросились к дверям, чтобы убедиться в достоверности чуда. А снег всё валил и валил. Концерт фактически был сорван, чукотский ансамбль даже не стал подниматься на сцену, а руководители якутской делегации, чтобы как-то спасти ситуацию, побыстрей завели круговой танец осуохай, вовлекая в него взбудораженных учёных и прочих зрителей. Городскую черту Тюбингена, словно обведенную волшебным карандашом и отделенную от прочей зелёной Германии, укрыло белейшее снежное одеяло толщиной в десять сантиметров. И это там, где даже в январе снежинки падали с небес далеко не каждый год! Немного придя в себя, свидетели чуда ринулись на сцену, чтобы поближе увидеть того, кто сотворил на их глазах настоящее волшебство. Дым Дымыча пришлось срочно прятать в одной из гримёрок, а потом выводить из здания через служебный выход и тайно увозить в гостиницу. Растаял «якутский гостинец» только наутро следующего дня, и за это время его успели увидеть и заснять десятки примчавшихся в Тюбинген журналистов и телевизионщиков, которые разнесли сенсацию о чуде, сотворенном «великим шаманом», по ближним и дальним странам. Когда через три года Дым Дымыч вместе со своим театром отправился в гастрольное турне по Европе, его уже ждали и встречали там как известного северного чудотворца. На подъезде к Франции друзья-артисты, узнавшие, что страну целых полгода мучает страшная засуха, стали в шутку просить Дым Дымыча «нашаманить» хоть небольшой дождичек. В ответ он лишь молча посмеивался в свои седые усы, но как только автобус пересёк пограничный шлагбаум, с неба тут же густо посыпались крупные капли. Дождь, к неимоверному счастью французов, шёл до самого конца гастролей, иногда даже мешая выступлениям. В таких случаях перед концертами на открытых площадках администраторы театра просили Дым Дымыча разогнать тучи хотя бы на пару часов. Конечно, говорилось
Дети Изумрудной Богини
Зелёный сверкающий многогранник размером с человеческую голову величественно покоился в центре огромного золотого блюда, тускло светящегося на тёмной жертвенной плите. Верховный жрец обвел всех собравшихся в храме пристальным взглядом и торжественно произнёс: «Каждый настоящий мужчина должен привести к Изумрудной Богине в этот день хотя бы одно её дитя. Инки, Богиня ждёт вас…» Стоящие рядом со мной люди потянулись вперед. Подходя к плите, они гордо разжимали пальцы и роняли на край блюда изумруды. Самоцветы были размером с крупный лесной орех и больше, но рядом с горящей зеленым пламенем Богиней они казались действительно детьми. Затаив дыхание и тоже сжимая в кулаке невесть откуда появившийся кристалл, я двинулся к плите, протянула руку и выпустил камень. Но он вдруг скользнул мимо блюда и страшно загрохотал, улетая куда-то в преисподнюю и увлекая за собой невидимую лавину. Я испуганно отпрянул назад… и открыл глаза. Сквозь стенки палатки ещё не угадывался рассвет. Рядом мирно сопел в своем спальнике Аркаша, но у противоположного края подстилки из стланика приподнял голову и, как и я, к чему-то прислушивался Саня. «Опять камни по осыпи спускает. Слыхал?» – тихо обратился он ко мне. «Ага, бродит…» – подтвердил я, сообразив с чьей помощью так неприятно оборвался мой сон. А ведь я был рядом с самым большим из известных в мире изумрудов! Даже чуть было не потрогал, хоть и во сне… Разрушителем изумрудной сказки стал, конечно же, тот самый косолапый, чьи следы регулярно встречались нам в последние дни в сотне метров от палатки. Пока он чтил эту дистанцию, мы тоже не искали встреч, но кто знает, с каким настроением и какими планами поднялся сегодня в такую рань «хозяин»?.. Саня на всякий случай переложил поближе ружье. Шума больше не повторилось, но уснуть уже не удалось. Я лежал под крышей нашего временного брезентового дома на высоте почти в полторы тысячи метров, на самой кромке последнего мыска из редких лиственниц, выше которого были только камни, лишайники и густое ультрамариновое небо. Медведь вскоре отошел на второй план, его вытеснила… изумрудная лихорадка. Да, самая настоящая – нетерпеливое предвкушение сегодняшнего первого маршрута «туда» – на месторождение. Своенравная природа, дабы поиск самоцветов не казался мёдом, выбрала для своего клада почти самую вершину безымянного до нас пика в две с половиной тысячи метров, что «на голову» возвышался над соседями. Мы окрестили пик Надеждой с тайной верой, что название оправдается. Именно там прорвались на дневную поверхность жилы, в развалах которых двадцать лет назад наши предшественники-геологи находили окрашенные прозрачные бериллы. А изумруд – это и есть разновидность берилла зелёного цвета. Голубой берилл называется аквамарином, розовый – воробьевитом. Хороший изумруд стоит не дешевле алмаза, но, может, в отличие от него, достигать веса в несколько килограммов, как знаменитая и таинственно исчезнувшая «Богиня» инков или ныне царствующий в мире драгоценный «Сомерсет» из Южно-Африканской Республики, потянувший на 4800 граммов. Изумруды за два и под два кило находили на Урале… В Якутии тоже есть несколько точек, где потенциально могут быть изумруды, но хорошего ювелирного камня ещё никто не находил. И вот наш поисковый отряд забрался в дальний угол Верховья именно с такой целью. Положа руку на сердце, сознаюсь, что именно уникальная задача экспедиции заставила меня бросить все журналистские, писательские, домашние и прочие дела и как бы возвратиться на машине времени на двадцать лет назад. Именно тогда, в 1974 году, мы, выпускники геологического отделения Якутского университета, в последний раз собрались вместе после дипломной практики, чтобы уже потом распределение и судьба разбросали кого куда. И вот как будто не было этого двадцатилетия, и в палатке рядом со мной так же нетерпеливо ждут первого визита к Фортуне однокурсники. Ребята, конечно, повзрослели, посолиднели, выросли в геологических мэтров, но для меня так и остались Аркашей и Саней. Оба они в университете не выпускали из рук гитары. И не расстались с ними до сих пор. Вот и сейчас с нами в горы отправилась бывалая Сашина шестиструнка. Правда, в первые дни и даже неделю было как-то не до неё. В узкой высокогорной долине у самой Надежды вертолет сесть не смог, он выбросил нас шестью километрами ниже – на Собачьем ручье. Разбив там основную «базу», мы начали переносить всё необходимое в рюкзаках в «верхний» лагерь. И все бы ничего, но в русле ручья, прорезающего между гор путь к Надежде, оказалась мощная наледь с водопадом. Красота неимоверная! Но какие только эпитеты совсем другого рода мысленно и вслух мы не адресовали этой красоте, когда каждый раз приходилось протискиваться по ледяной промоине или облазить наледь по скалистым небезопасным склонам. Несколько дней мы потратили, чтобы по всем канонам геологического поиска пройтись по Собачьему ручью и его притокам с лотками. Прошлиховать их, как принято говорить. А если попросту, то отобрать в нужных местах пробы грунта и промыть их до нескольких щепоток-шлихов, в которых сконцентрирован весь минеральный состав ручья и его склонов. Попав уже в городе под микроскоп, шлихи могут рассказать о многом, что не удалось увидеть простым глазом на месте. Но вот перенос груза и шлиховка позади, и у нас есть всё необходимое для жизни и работы на полмесяца в верхней долине. За почти космический пейзаж из голых камней мы назвали её Лунной. Правда, потом надо будет вынести снаряжение и пожитки с этой «луны» на своих плечах обратно на «базу». Плюс килограммов триста образцов. Но это будет потом… А пока… А пока мы, не выдержав, поднимаемся раньше обычного, умываемся ледяной водой из ручья и, то и дело поглядывая на пик, сверкающий снежной шапкой (это в июле-то!), шутим о том, как вернемся домой с полными рюкзаками изумрудов. В конце концов, нам просто должно повезти: ведь не зря же мы собрались вместе ровно через двадцать лет, и в Год Собаки вертолет высадил нас у подножия горы Собачьей, рядом с Собачьим ручьем. Или, может, всё это к тому, что полевой сезон подарит только собачьи радости? Пока не успели другие, я первым «забиваю» кувалду. Конечно, с геологическим молотком ходить легче, но перед тупорылой мордой моей шестикилограммовой «красавицы» не устоит ни один валун, не говоря уже о трещиноватых жилах. Вооружившись и нагрузившись дровами, водой и едой, чтобы вскипятить чай и что-то пожевать в обед на голых камнях, мы направляемся к Надежде. До неё как будто недалеко, всего километра три, но при этом надо подняться
Ида и Атлантида
Стихи приходят по-разному – одни робко, едва слышно стучат в окно на рассвете и с надеждой ждут, услышат их или нет? Другие бесцеремонно нагоняют в дороге и путаются под ногами весь день. Третьи с достоинством званых гостей появляются в урочный час и начинают картинно вальяжничать. Четвёртые – типичные полуночники – хлебом их не корми, только дай засидеться до третьих петухов. А есть и такие, что приходят во снах. Тогда ты вдруг оказываешься одновременно и зрителем, и действующим лицом необычного по яркости и ощущениям ночного видения, после которого просыпаешься с готовым стихотворением в голове – остаётся только его записать. Нередко такие видения бывают тревожными, и иногда настолько, что хочется побыстрее вырваться, убежать из их плена. Как, например, из того, что родило стихотворение «Сон». Чёрные лошади, чёрные лошади, Белые вспышки подков. Вихрем вздымается снежное крошево. Пена оскаленных ртов! Стелется пар над ночною равниною, Нет ни луны, ни огня. Чёрные лошади мчатся лавиною — Ветер сбивает меня!.. Согласитесь, мало приятного вдруг попасть в такую ситуацию среди бесконечной зимней ночи! Но сновидение, о котором я хочу вспомнить теперь, было совсем другим. Я внезапно оказался в каком-то огромном, никогда не виданном мною храме. Его великолепные стены и колонны, покрытые таинственной резьбой, держали где-то в небесах едва угадываемый в сумерках купол. Похоже, я находился в одном из центральных залов храма, и его освящали высокие языки пламени, пылающие в старинных котлах тёмной меди. Огонь был ярким и чистым, совершенно бездымным и источал только тонкий аромат неведомых благовоний. Я сидел, опустившись на колени, перед роскошным ложем, отсвечивающим в живых всполохах светильников то ли бронзой, то ли позолотой, и не мог оторвать глаз от прекрасной юной женщины, возлежавшей на покровах. На ней была полупрозрачная туника, через которую просвечивало загорелое, а может, чуть смуглое по своей природе тело, каждая линия которого являла собой совершенство. Густые и тёмные волнистые волосы, схваченные на лбу тонким золотистым обручем, рассыпались по плечам и груди. Но больше всего завораживали глаза – огромные и бездонные, немного раскосые, с приподнятыми вверх уголками. Они были слегка прикрыты веками, и веки эти чуть заметно подрагивали – красавица слушала меня. Слушала с достоинством богини, но богини, невольно попавшей в плен пробуждённой чувственности. А я читал стихи. Свои стихи. Но таких стихов я не писал и не слышал никогда – они были настолько совершенны, музыкальны и прекрасны, что просто не могли быть созданы в нашем нынешнем мире. Откуда они явились – я не знаю. Как и не ведаю, куда они исчезли, когда слушавшая меня полубогиня вдруг распахнула свои мерцающие очи и сделал еле заметный плавный жест рукой, повелевая мне встать с колен. Я поднялся, но в этот же миг видение вдруг стало стремительно таять, растворяясь и уплывая в темноту. Как утопающий за соломинку, я попытался ухватиться сначала за её исчезающий взгляд, потом за уплывающие гениальные строчки, но они проскользнули сквозь пальцы, оставив меня ни с чем. Только с небес раз за разом послышалось: «Атлантида… Атлантида… Атлантида…» С этим словом на устах я и проснулся. И долго его повторял, пока оно не стало рассыпаться на части: «Ат-лан-тида… лан-тида… тида… ида… ида… Ида! – последний обломок вдруг по-особому вспыхнул в мозгу и разом соединился с где-то слышанным женским именем, а затем и с призрачным образом неведомой мне современницы. Возникшая ниоткуда мелодия стиха стала спешно обрастать строчками. Конечно, это были совсем не те, совсем не такие стихи, что звучали в храме, – лишь жалкое их подобие, но они очень хотели прийти в мир и начали убеждать меня сохранить им жизнь. Разочарованно вздохнув, я сдался – взял ручку, обозначил название словом «Ида» и начал записывать одну за другой настойчивые строчки. Может, просто ты забыла, Может, помнишь, но таишь, Только было, было, было, Было это всё, малыш! Были храмы, пирамиды, Города и корабли, А осталась только Ида – Грустным эхом той земли. Не держи же ты обиду, Не ревнуй к себе самой, Лучше вспомним Атлантиду В этот звёздный час ночной. Вспомним собственные лица, Храм в сиянии огней, На роскошном ложе Жрицу И Аэда рядом с ней… На этом вся история могла бы и закончится, но… В те годы я заведовал отделом культуры большой газеты и часто ездил в командировки по огромному северному краю. Когда однажды, в самом начале зимы я вернулся из поездки, мои сотрудницы наперебой стали рассказывать связанную со мной историю, которая их очень заинтриговала. Дело в том, что в моё отсутствие в наш кабинет заглянула молодая женщина, приехавшая из далёкого заполярного райцентра. Представившись начинающей художницей, она сказала, что очень хотела бы меня увидеть. Когда ей ответили, что в ближайшие дни меня в редакции точно не будет, художница попросила журналисток, когда я приеду, поинтересоваться, бывал ли я в их городке и знаком ли с её работами? – Дело в том, – пояснила она, – что я прочитала его сборник и уверена – он написал стихотворение про Атлантиду, увидев мою картину, которая так и называется. – Вашу картину? – заинтересовались журналистки. – Да, мою «Атлантиду». Она у нас в Доме культуры целый год висела, а потом в кафе «Заполярье»… – И в подтверждение своих слов художница достала из сумки для переноски картин не очень большую по размерам работу, на которой был изображён коленопреклонённый поэт, читающий стихи юной женщине, возлежавшей в каком-то старинном храме. А потом достала мою книжку и открыла на странице, где было напечатано стихотворение «Ида». – Вот, посмотрите и почитайте… – Да, всё совпадает, – убедились журналистки, прочитав стихотворение, – можно сказать, один в один. И картина у вас впечатляющая получилась. Такая хоть на кого подействует. Как тонко всё выписано – резьба на стенах, колонны, светильники… Как будто с натуры писалось! И красотка эта древняя… – Жрица, – уточнила художница. – Да, жрица… на вас так похожа, глазами особенно… Откуда же вы сюжет такой необычный взяли? – Приснился как-то. Я часто сны красивые вижу… – И у него стихотворение про сон, – заметила одна из моих коллег. – Вот только я не уверена, что он был в вашем городке, особенно в последние годы… – Наверняка был, – уверенно подвела черту художница, – но я же без претензий. Мне очень приятно, что моя работа вдохновила хорошего поэта, что он стихотворение своё так назвал. Я
Дефиле над пропастью
Капитан госбезопасности Сёмин, неспеша прихлёбывая крепкий чай, внимательно перечитывал приказ № 00477 от 30 июля 1937 года, подписанный наркомом внутренних дел Ежовым. За свои двадцать лет службы Сёмин прекрасно усвоил, что распоряжения высшего начальства надо помнить назубок, особенно в последнее время, когда людей по разные стороны решётки порой отделяет лишь один шаг. Стоит чуть промедлить, не разглядеть вовремя врага – и ты уже сам враг… «А за 477-й приказ товарищу Ежову, конечно, большое спасибо от всех чекистов, – мысленно поблагодарил капитан далёкого московского наркома. – Наконец-то дал нам настоящую власть!» Теперь вместо обрыдшей тягомотины и препираний с судьями и адвокатами, все дела по репрессиям безо всяких обжалований и кассаций, прямо на месте будет решать областная тройка. И он, Сёмин, в этой тройке главный. Как говорится, сам раскусил гадину, сам осудил и сам без проволочек ликвидировал. Быстро и чётко, как на хорошем производстве. И даже план «производственный» сверху спущен. Правда, их области лимит маловатый дали, видно, посчитали, что на дальнем севере врагов меньше. А зря… Размышления Сёмина прервал негромкий стук. Дежурный сержант, заглянув в приоткрытую дверь, произнёс извиняющимся голосом: – Товарищ капитан, к вам посетитель просится… – А ты что, Попов, не помнишь, что у меня перерыв?! – недовольно отреагировал Сёмин. – Помню, товарищ капитан… Только он говорит, что иностранец… По одежде похож и вежливый… Киноаппарат при нём… – Вежливый, говоришь, а стакан чая допить не даёт… Ладно уж, чёрт с ним, зови… Сержант распахнул дверь, оглянулся в приёмную и сделал жест рукой, приглашая посетителя. В кабинет вошёл высокий молодой мужчина с пышной шевелюрой и коротко постриженной бородой. Одет он был в клетчатую куртку на меху с диковинной длинной молнией снизу доверху и в бриджи цвета хаки, заправленные в толстые полосатые гетры. Завершали экипировку ярко-жёлтые кожаные меховые ботинки и такая же шапка, которую посетитель держал в левой в руке. – Рот фронт! – с радостной улыбкой произнёс иностранец, вскинув вверх правую руку со сжатым кулаком и приветствуя капитана, словно давнего друга и соратника. – Здравствуйте, товарищ, – не в тон ему сдержанно ответил Сёмин, – проходите, присаживайтесь. Судя по всему, вы из Испании? – Нет, из Франции, но в Испании тоже бывал. – А русский язык где выучили? – В Париже. Чтобы читать в оригинале труды Ленина и русскую классику. Знаете, Лев Толстой, Гоголь и Достоевский потрясли меня с ранних лет… И Владимир Ильич, конечно, с его теорией революции!.. Да, извините, я не представился!.. Андрэ Вели – художник-модельер… – И по каким же делам вы пожаловали в наш модный салон? – мрачно сострил Сёмин. – Кто нас порекомендовал? Госпожа Шанель? – О, великая госпожа Шанель, с которой я имею честь быть знакомым, пожелала мне удачи в этой поездке в Сибирь! И несравненная Эльза Скиапарелли тоже, – с улыбкой оценил шутку Вели. – Но рекомендацию к вам я получил от генерального комиссара товарища Ежова… – Ежова?!. Самого Ежова?!. – поражённо переспросил Сёмин. – Да, Николая Ивановича, – как можно обыденней подтвердил Вели. – Вот его письмо. – Расстегнув наполовину молнию и достав из внутреннего кармана куртки аккуратно сложенный лист бумаги, он протянул потрясённому капитану служебный бланк наркомата НКВД с несколькими строчками текста, скреплёнными узнаваемой подписью и печатью. Сёмин быстро пробежал взглядом по листку, невольно повторяя вслух самое главное: – Начальнику управления… …оказать максимальное содействие французскому коммунисту… большому другу… Андрэ Вели… в изучении обычаев, костюмов и верований коренных народов… на территории вашего управления… обеспечить встречу… оленеводами… шаманами… «Судя по всему, – мелькнуло в голове капитана, – этот пёстрый попугай оказался непростой птицей, иначе бы сам Ежов бумагу не подписал. Интересно, почему он по своим делам в Академию наук не обратился?..» Словно прочитав мысли Сёмина, француз произнёс: – Я бы мог, конечно, попросить помощи учёных, которые у вас в России занимаются подобными вопросами, но у НКВД, на мой взгляд, гораздо больше возможностей, особенно по встречам с шаманами. Насколько я осведомлён, они находятся на учёте именно у вас… – Вы хорошо осведомлены, – усмехнулся Сёмин, пристально глянув на француза. Помолчал и сменил тон на более доброжелательный: – Вот только шаманов у нас мало осталось. Перевелись в последние годы. Но если товарищ Ежов распорядился, – найдём… А вы что, товарищ Андрэ, с Николаем Ивановичем лично знакомы?.. – Не совсем, я обратился к нему с письмом от нашего генсека Мориса Тореза, с которым действительно хорошо знаком. Не так давно я написал портрет товарища Сталина для Мориса, и он в благодарность расположил ко мне Николая Ивановича. – Андрэ сунул руку в другой карман куртки и достал небольшой цветной рисунок советского вождя, вставленный в тонкую изящную рамку. – Вот, эскиз той самой работы… Всегда ношу с собой… – И протянул потрет Сёмину. Капитан взял в руки рамку, посмотрел и согласно кивнул головой: – Очень похож. Хорошо изобразили… Только вот скажите мне честно, товарищ Андрэ, зачем вам, большому художнику, известному модельеру нужны какие-то полудикие оленеводы и шаманы с их старым тряпьем и погремушками?! Это же всё прошлый век!.. – В том-то и вся ценность! – почти воскликнул Андрэ и принялся торопливо объяснять: – Они сохранили в своих обычаях и одежде то, что наш цивилизованный европейский мир давно утратил. Понимаете, все модели нынешних французских кутюрье похожи, как близнецы, а я могу привезти из вашей Сибири такие необыкновенные идеи и потрясающие кинокадры! Вы представляете, какой взрыв это произведёт на мировом подиуме! Какое это окажет… – Хорошо-хорошо, – остановил восторженный поток Сёмин, – если вы и французская компартия считаете, что это так важно, а товарищ Ежов с вами согласен, мы поможем. Постараемся найти где-нибудь поближе и оленей, и шаманов… Как видите, за окном у нас уже октябрь, первый снег неделю назад выпал, и вам надо поторопиться, пока настоящие холода не прижали. А то и кинокамера ваша накроется, и плёнка от мороза в труху превратится. Случалось уже такое с иностранными гостями. Поэтому тянуть не будем, подходите завтра к десяти часам… Когда наутро Андрэ, нагружённый кинокамерой со штативом и обвешанный со всех сторон мешками со снаряжением и припасами добрался от гостиницы до управления НКВД, у крыльца уже стояли три запряжённых верховых лошади, а в приёмной начальника его ждали два по-походному одетых милиционера в полушубках и валенках. Один из сопровождающих был русский, второй – азиат,