Волшебные камни шаманов
Сегодня я хочу поведать вам о том, что, помимо традиционных костюмов и бубнов, необходимых для камлания большинству шаманов, у служителей трёх миров были чуть менее известные, но не менее ценимые атрибуты. Такие, например, как волшебный камень, носящий в старину у якутов название «сата», и не менее таинственные и могущественные «громовые камни». Вот что написал о сата бывший революционер Вацлав Серошевский, ставший в якутской ссылке этнографом и писателем: «Сата ищи под деревом, в которое ударил гром, – советовал мне шаман-приятель, – только иди рано поутру: сата умирает от солнечного света!..» Сата зарождается также сам собой во внутренностях лошади, быка, медведя, волка, собаки, утки, гуся, орла и т.д. Самый сильный сата – волчий: он производит засуху и стремительные ветры; обыкновенно сата производит холод, заставляет падать среди лета снег и т.п. Сата похож на человеческую голову, только небольшой величины; на нём можно отличить нос, рот, глаза, уши; он обладает душой и способен умирать, то есть лишаться волшебных свойств. Если его коснется женщина, если его увидит посторонний глаз, если его держать нагим, не закрытым, он умирает. Если его бросить в кипяток, он долго с жужжанием будет бегать и кружиться по дну посуды, пока не успокоится и не умрёт. Чтобы побудить сата проявить свои качества, нужно его отхлестать; употребляется также заклинание. Сата нельзя держать дома. Умерший сата превращается в обыкновенный камень…» Серошевскому вторит ещё один дореволюционный ссыльный этнограф Иван Худяков: «Громовую сату находят, вставши рано утром во время восхода солнца под корнем дерева, разбитого молнией; если эту сату помазать кровью убитой птицы или даже скотины и окунуть в воду с наговором, то поднимается ветер или гроза…» Понятно, что обладание таким магическим камнем намного увеличивало силу шамана, да и обычному человеку он, кроме неожиданного могущества над стихиями, сулил ещё здоровье и успехи. Кое-где считалось, что с помощью сата можно было не только управлять погодой, но и вообще исполнять любые желания, лечить больных. Но далеко не каждый мог его заполучить, а потом ещё и сохранить. Один из шаманов сетовал, что судьба подарила ему сата, случайно обнаруженный в гнезде орла, а он сам его погубил. «Это был маленький камешек, совсем похожий на человеческую голову; когда я заподозрил, что это сата и пожелал его испробовать, то повернул его к солнцу спиной и высек; в первый раз я ударил его только один раз – и целый следующий день дул ветер; в другой раз я ударил его два раза – и ветер дул два дня; в третий раз я ударил его три раза – ветер дул три дня; тогда я пожелал его испробовать окончательно и бросил в кипяток. Я был глуп, не верил, а сата побегал, побегал, да и умер!..» Надо сказать, что в своей вере в магическую силу камней, извлеченных из внутренностей животных, северные язычники были не одиноки. Шла она из глубокой древности, и уже Аристотель считал так называемый безоаров камень испытанным средством от отравления. В средние века тоже считалось (и не без основания), что безоар, опущенный в чашу с отравленным вином, впитывает в себя мышьяк ‒ главный яд того времени. Поэтому заполучить такой камень старались все, кому позволяли средства, а стоил он немало, по некоторым сведениям – порой дороже золота. Поэтому вполне статусно смотрелись кольца и другие украшения со вставками из безоара. Такие кольца носили, к примеру, английская королева Елизавета I и шведский король Эрик XIV. Перстень с безоаром На Руси безоар до XVIII века тоже пользовался успехом – у царя Фёдора Алексеевича была серебряная чаша с волшебным камнем на крышке, а у Патриарха Никона он был вправлен в рукоять посоха, которой святейший всякий раз обеззараживал подносимое ему питьё. И даже во времена Петра Великого слава безоара как антидота не померкла. Чаша с безоаром А вот в эпоху Наполеона подобные манипуляции с волшебными камнями уже считались пустым суеверием, и опальный император выбросил в огонь подаренные ему одним восточным властителем безоары. Самое интересное, что он поступил так совершенно зря: именно ему «волшебный камень» как раз и мог помочь. Дело в том, что современные анализы показали наличие в безоаровом камне большого количества соединений фосфора, которые и впрямь нейтрализуют мышьяк, а им-то, как известно, и был сведён на тот свет Наполеон в ссылке на острове Святой Елены… Так что сата-безоар вполне мог применяться в целительстве и быть в чём-то полезным для здоровья, а вот влияние его на погоду лежит в области магии и на совести бывших владельцев. Что касается громового камня, то он довольно часто идентифицировался с «небесными стрелами» и даже «небесными топорами». Северные язычники в прежние времена считали, что небесные божества раскалывают деревья, метнув в них каменными стрелами, копьями, ножами или топорами, а молнии – лишь огненный след их полёта. Поэтому, если усердно и по всем правилам обыскать место возле разбитого громом дерева, то можно обнаружить ту самую стрелу (точнее, её несгоревший наконечник из кремня), а если повезет, то и более солидный и ценный каменный топор. Кремневый наконечник Самое любопытное заключается в том, что подобная «теория», продолжавшая существовать в глубинке ещё даже в первые годы советской власти, не так уж редко подкреплялась практикой – люди и впрямь находили возле расколотых и обугленных молниями деревьев камни с явно искусственно приданными им формами оружия. Конечно, как мы теперь понимаем, в действительности это означало, что «стрелы» были не выпущены с небес, а таились среди корней как наследство далёких пращуров каменного века. Скорее всего, и в древние эпохи на местах одиноких и огромных деревьев (которые особенно «любят» молнии) росли такие же гигантские их собратья и возле их подножий существовали языческие жертвенники. Кремневый нож Ещё один вариант «небесных стрел» ‒ похожие на нынешних кальмаров окаменелые моллюски белемниты, обитавшие в доисторических морях с юрского по меловой периоды. Их мягкие ткани за десятки миллионов лет, конечно, не сохранились, а вот кальцитовые конические раковины дошли до наших дней в хорошей сохранности. Для любого геолога происхождение таких «стрел» очевидно, но для не изучавших палеонтологию пращуров белемниты и впрямь выглядели как наконечники каменных «небесных» стрел. Ископаемые моллюски белемниты Волшебный ореол вокруг сата и громовых камней привёл к тому, что каждый из шаманов прошлого пытался стать обладателем заветных атрибутов, исцелять ими больных, приносить жертвы с помощью священных кремневых ножей и не расставаться с этими сокровищами даже после смерти. Поэтому такое
Алмазные королевы – алмазные золушки…
Сегодня я хочу вам напомнить имена замечательных женщин, которые первыми проложили тропинки к будущей алмазной столице России. Мне доводилось не раз бывать в Мирном как журналисту и писателю, а впервые я оказался в алмазной провинции в роли студента-практиканта геологического вуза 1973 году, больше полвека назад, когда все героини этого очерка были живы-здоровы, вовсю трудились на своём поприще, а рассказы моих старших коллег об открытиях и судьбах «алмазных королев» были свежи и остры. «Закурили трубку мира, табак отличный» – эта загадочная радиограмма, ушедшая в эфир в июне 1955 года, устроила целый переворот в экономике Советского Союза и переполох на мировом алмазном рынке. Отныне страна, ежегодно тратившая валютные миллионы на импорт дефицитнейшего «минерала № 1», сама стала хозяйкой огромной кладовой короля камней. Без сомнения, обнаружение алмазоносных трубок в якутской тайге было величайшим открытием. И вскоре весь Советский Союз узнал имена героев, увенчанных самыми высшими наградами страны. Геология – профессия мужская, и всем казалось естественным, что среди награжденных нет женщин. И только непосредственным участникам поисков было известно, что именно женщинам и принадлежит это открытие века. Их было, как сказал поэт, «всего лишь четыре». Они были молоды, красивы, веселы, они купались в восхищении окружавших их таёжников, как настоящие королевы. Но, на свою беду, они были еще и умны, проницательны, удачливы. И вот этого некоторые мужчины не могли им позволить. Натальин день Натальи Кинд В 25 лет дочка петербургского профессора Наталья Кинд, свободно говорившая на трех европейских языках, была уже начальником партии Уральской алмазной экспедиции. А Урал в те 40-е годы всё еще оставался единственным местом в стране, где в небольших количествах добывался из россыпей драгоценный минерал. Вот какой запомнила Кинд при первой встрече одна из коллег: «Я обратила внимание на аристократизм и элегантность её облика – от гордой посадки головы с узлом волос на затылке, независимой манеры держаться, до легкого изящества всех линий одежды. Перед докладом она повернулась к нам лицом, и я встретила спокойный взгляд распахнутых светлых глаз. И вновь удивилась тонкости очертания и интеллигентности её лица». Этот внешний аристократизм и природный интеллект Наталья Кинд сочетала с редкой душевной чуткостью, умением привлекать к себе людей, понимать их и принимать. Недаром среди ее друзей были Анна Ахматова и Александр Солженицын, Иосиф Бродский и Булат Окуджава, Пабло Неруда и Генрих Белль. А Варлам Шаламов, знаменитые ныне «Колымские рассказы» которого впервые увидели свет во многом благодаря Кинд, восхищенно называл её Царицей. После войны центр поисков алмазов начал перемещаться в Восточную Сибирь, и специально созданная для этого Амакинская экспедиция стала базироваться в Иркутске. В 1951 году Н.Кинд была назначена начальником одной из партий этой экспедиции, и главный геолог Главного геологического управления Мингеологии СССР, один из инициаторов поисков алмазов в стране А.П.Буров, высоко ценивший её способности, предложил Наталье Владимировне обобщить наработанные материалы, прежде всего по реке Вилюй. Тогда-то в её заключении и появилась впервые строчка о правом притоке Вилюя Малой Ботуобии, что «безусловно, может представлять интерес». На такой вывод, несомненно, повлияли взгляды молодого талантливого геолога Николая Бобкова. Она познакомилась с ним заочно, читая отчеты. А через год состоялась очная встреча: Бобков выступил в Иркутске с публичным докладом, в котором раскритиковал господствующую в то время гипотезу происхождения алмазов и, в соответствии с его собственной теорией, предложил перенести поиски на правые притоки Вилюя. Выступление Бобкова потонуло в хоре возмущения корифеев. Кинд была в числе немногих, поддержавших «бунтаря». Они договорились проверить его выводы на практике в следующий же сезон, но никто, конечно же, им этого не позволил. Тогда они пошли другим путем – отработав почти всё лето на указанной начальством территории и доказав её бесперспективность, 24 августа перебрались в район Малой Ботуобии. А 25 августа, переплывая через Вилюй, Николай Бобков трагически погиб. Весь план был поставлен по удар, но Н.Кинд, найдя в себе мужество и получив поддержку начальника одной из партий С.Журавлева, вышла-таки на Малую Ботуобию. Пока её спутники разбивали лагерь, она спустилась к воде и, зачерпнув наугад немного породы обыкновенной эмалированной кастрюлей, стала промывать её, как в лотке. И случилось чудо: на дне кастрюли засверкал алмаз! Символично, что произошло это 8 сентября, в Натальин день. Узнав о такой удаче, С.Журавлев (опять же вопреки воле высшего руководства) распорядился взять на Ботуобии большую робу, из которой было извлечено 69 (!) алмазов. «Опальная» речка разом вырвалась в лидеры и обрела любовь министерского начальства. Наталья Кинд в геологической экспедиции. Архивное фото В 1954 году партией Кинд в районе Малой Ботуобии и на самом её перспективном притоке Иреляхе были проведены уже основательные исследования, и только наступившие холода и скрытые от «конкурентки» результаты параллельно ведущихся другими амакинцами работ не позволили выйти в том же сезоне на коренное месторождение. Но на прогнозной карте, составленной зимой, Наталья Владимировна выделила два участка. На первом из них на следующие лето её подопечными Юрием Хабардиным и Екатериной Елагиной была открыта трубка «Мир». На втором участке через несколько лет обнаружили трубку «Интернациональную». Сама же Кинг скоро уволилась из Амакинки, поскольку начальник экспедиции М.Н.Бондаренко запретил геологам при зимней обработке полевых материалов выезжать за пределы Якутии. А в Москве Наталью Владимировну ждали муж и маленькая дочка. Шутливый снимок, в котором много символической правды — женщины, несущие тяжёлую часть бревна, и начальники-мужчины в шляпах на лёгком конце. Архивное фото Лауреатом Ленинской премии за открытие трубки «Мир» стал Юрий Хабардин, а Наталья Кинд и её ученица Екатерина Елагина лишь через 15 лет получили в награду почетные грамоты и дипломы «первооткрыватель месторождения». Только после смерти Натальи Владимировны, в 1992 году, её именем был назван ювелирный алмаз весом 58,55 карата. Телеграфный роман Екатерины Елагиной Екатерина Елагина с сыном Как и положено ученице, Катя Елагина была значительно моложе Натальи Кинд и во время войны оказалась на Урале на правах эвакуированной родственницы одной из работниц Алмазной партии. Времена были трудные, голодные, и единственной радостью для 15-летней Кати было общение с геологами, которые вскоре стали называть её своей «алмазной воспитанницей». А потом она потянулась за ними и в полевые партии. Это всё не прошло даром: вернувшись после войны в Москву и поступив на иняз, Катерина через недолгое время пришла на работу в одно из управлений Министерства геологии, а в 1951 году её пригласила в свою партию Наталья Кинд. За несколько лет совместных скитаний в тайге и битв за
Дети Изумрудной Богини
Зелёный сверкающий многогранник размером с человеческую голову величественно покоился в центре огромного золотого блюда, тускло светящегося на тёмной жертвенной плите. Верховный жрец обвел всех собравшихся в храме пристальным взглядом и торжественно произнёс: «Каждый настоящий мужчина должен привести к Изумрудной Богине в этот день хотя бы одно её дитя. Инки, Богиня ждёт вас…» Стоящие рядом со мной люди потянулись вперед. Подходя к плите, они гордо разжимали пальцы и роняли на край блюда изумруды. Самоцветы были размером с крупный лесной орех и больше, но рядом с горящей зеленым пламенем Богиней они казались действительно детьми. Затаив дыхание и тоже сжимая в кулаке невесть откуда появившийся кристалл, я двинулся к плите, протянула руку и выпустил камень. Но он вдруг скользнул мимо блюда и страшно загрохотал, улетая куда-то в преисподнюю и увлекая за собой невидимую лавину. Я испуганно отпрянул назад… и открыл глаза. Сквозь стенки палатки ещё не угадывался рассвет. Рядом мирно сопел в своем спальнике Аркаша, но у противоположного края подстилки из стланика приподнял голову и, как и я, к чему-то прислушивался Саня. «Опять камни по осыпи спускает. Слыхал?» – тихо обратился он ко мне. «Ага, бродит…» – подтвердил я, сообразив с чьей помощью так неприятно оборвался мой сон. А ведь я был рядом с самым большим из известных в мире изумрудов! Даже чуть было не потрогал, хоть и во сне… Разрушителем изумрудной сказки стал, конечно же, тот самый косолапый, чьи следы регулярно встречались нам в последние дни в сотне метров от палатки. Пока он чтил эту дистанцию, мы тоже не искали встреч, но кто знает, с каким настроением и какими планами поднялся сегодня в такую рань «хозяин»?.. Саня на всякий случай переложил поближе ружье. Шума больше не повторилось, но уснуть уже не удалось. Я лежал под крышей нашего временного брезентового дома на высоте почти в полторы тысячи метров, на самой кромке последнего мыска из редких лиственниц, выше которого были только камни, лишайники и густое ультрамариновое небо. Медведь вскоре отошел на второй план, его вытеснила… изумрудная лихорадка. Да, самая настоящая – нетерпеливое предвкушение сегодняшнего первого маршрута «туда» – на месторождение. Своенравная природа, дабы поиск самоцветов не казался мёдом, выбрала для своего клада почти самую вершину безымянного до нас пика в две с половиной тысячи метров, что «на голову» возвышался над соседями. Мы окрестили пик Надеждой с тайной верой, что название оправдается. Именно там прорвались на дневную поверхность жилы, в развалах которых двадцать лет назад наши предшественники-геологи находили окрашенные прозрачные бериллы. А изумруд – это и есть разновидность берилла зелёного цвета. Голубой берилл называется аквамарином, розовый – воробьевитом. Хороший изумруд стоит не дешевле алмаза, но, может, в отличие от него, достигать веса в несколько килограммов, как знаменитая и таинственно исчезнувшая «Богиня» инков или ныне царствующий в мире драгоценный «Сомерсет» из Южно-Африканской Республики, потянувший на 4800 граммов. Изумруды за два и под два кило находили на Урале… В Якутии тоже есть несколько точек, где потенциально могут быть изумруды, но хорошего ювелирного камня ещё никто не находил. И вот наш поисковый отряд забрался в дальний угол Верховья именно с такой целью. Положа руку на сердце, сознаюсь, что именно уникальная задача экспедиции заставила меня бросить все журналистские, писательские, домашние и прочие дела и как бы возвратиться на машине времени на двадцать лет назад. Именно тогда, в 1974 году, мы, выпускники геологического отделения Якутского университета, в последний раз собрались вместе после дипломной практики, чтобы уже потом распределение и судьба разбросали кого куда. И вот как будто не было этого двадцатилетия, и в палатке рядом со мной так же нетерпеливо ждут первого визита к Фортуне однокурсники. Ребята, конечно, повзрослели, посолиднели, выросли в геологических мэтров, но для меня так и остались Аркашей и Саней. Оба они в университете не выпускали из рук гитары. И не расстались с ними до сих пор. Вот и сейчас с нами в горы отправилась бывалая Сашина шестиструнка. Правда, в первые дни и даже неделю было как-то не до неё. В узкой высокогорной долине у самой Надежды вертолет сесть не смог, он выбросил нас шестью километрами ниже – на Собачьем ручье. Разбив там основную «базу», мы начали переносить всё необходимое в рюкзаках в «верхний» лагерь. И все бы ничего, но в русле ручья, прорезающего между гор путь к Надежде, оказалась мощная наледь с водопадом. Красота неимоверная! Но какие только эпитеты совсем другого рода мысленно и вслух мы не адресовали этой красоте, когда каждый раз приходилось протискиваться по ледяной промоине или облазить наледь по скалистым небезопасным склонам. Несколько дней мы потратили, чтобы по всем канонам геологического поиска пройтись по Собачьему ручью и его притокам с лотками. Прошлиховать их, как принято говорить. А если попросту, то отобрать в нужных местах пробы грунта и промыть их до нескольких щепоток-шлихов, в которых сконцентрирован весь минеральный состав ручья и его склонов. Попав уже в городе под микроскоп, шлихи могут рассказать о многом, что не удалось увидеть простым глазом на месте. Но вот перенос груза и шлиховка позади, и у нас есть всё необходимое для жизни и работы на полмесяца в верхней долине. За почти космический пейзаж из голых камней мы назвали её Лунной. Правда, потом надо будет вынести снаряжение и пожитки с этой «луны» на своих плечах обратно на «базу». Плюс килограммов триста образцов. Но это будет потом… А пока… А пока мы, не выдержав, поднимаемся раньше обычного, умываемся ледяной водой из ручья и, то и дело поглядывая на пик, сверкающий снежной шапкой (это в июле-то!), шутим о том, как вернемся домой с полными рюкзаками изумрудов. В конце концов, нам просто должно повезти: ведь не зря же мы собрались вместе ровно через двадцать лет, и в Год Собаки вертолет высадил нас у подножия горы Собачьей, рядом с Собачьим ручьем. Или, может, всё это к тому, что полевой сезон подарит только собачьи радости? Пока не успели другие, я первым «забиваю» кувалду. Конечно, с геологическим молотком ходить легче, но перед тупорылой мордой моей шестикилограммовой «красавицы» не устоит ни один валун, не говоря уже о трещиноватых жилах. Вооружившись и нагрузившись дровами, водой и едой, чтобы вскипятить чай и что-то пожевать в обед на голых камнях, мы направляемся к Надежде. До неё как будто недалеко, всего километра три, но при этом надо подняться
Вечерняя прогулка по свежему воздуху
Завтрашний день объявлен нерабочим. Во-первых – прошли две положенные по полевым геологическим законам недели, во-вторых – у Таньки именины. И это, конечно, главное. Весь отряд сегодня ходит с таинственными и озабоченными лицами – понятное дело – каждому из шести бородачей хотелось бы преподнести в подарок нашей королеве что-нибудь такое, чтобы ахнула не только она, но и собратья по сильному полу. А что неожиданное можно отыскать на дне рюкзака, если небольшая горстка людей уже почти отработала полевой сезон, провела в полном отрыве от цивилизации на отрогах глухого Сетте-Дабана четыре месяца? Тут не только каждая захваченная с собой безделушка примелькалась, но, кажется, даже все сколько-нибудь примечательные истории не раз пересказаны. Так что надеяться можно лишь на свою находчивость да щедрость здешней тайги и окрестных гор. А всем ох как хочется подарить Таньке что-то необычное… И каким ветром занесло в геологию такую красавицу?’ Волосы – золотое облако над головой. Войдёт в палатку – будто всю изнутри осветит. Глазищи огромные, серо-голубые – сапфировые, как определил наш минералог Сергеич. И фигурка – словно у балерины. Кажется – под рюкзаком сразу пополам сломается. Впрочем, полновесный рюкзак ей за лето ни разу поднять не дали – жалели. Могли на этот раз себе позволить – одна красотка среди шестерых здоровых парней. А вообще-то в полевых партиях такие не приживаются. Тут остаются «рабочие лошадки» – не так ладно скроенные, но зато крепко сшитые. В тайге, как говорится, с лица воду не пить. Гораздо важнее, чтоб геологиня могла положенную ей норму образцов из маршрута принести, палатку поставить, лошадь навьючить. А Танька без подкрашенных ресниц и напомаженных губ ни в один маршрут не вышла. Хоть и посмеивались поначалу мы над ней, но красота – великое оружие, и ею-то подсекла нас студентка под корень. Особенно Саньку, моего однокурсника и соседа по общежитию, а в данный момент – практиканта-дипломника. Крутился он вокруг неё больше всех, помогал разбирать образцы, норовил попасть в один маршрут, звал ловить хариусов. Но … безуспешно. Наша принцесса его никак не выделяла, а лишь посмеивалась: «Куда же я с тобой пойду, ты же плавать, Санечка, не умеешь, а речки вброд переходить надо. Кто кого из нас спасать будет?..» Но Санька надежды не терял. Естественно, к завтрашнему дню ему нужен был самый лучший подарок, и он просто не находил себе места. Наблюдая за ним, я потихоньку посмеивался: у меня уже было что вручить Таньке. Вчера утром, идя к речке умываться, я неожиданно наткнулся в зарослях тальника на маленького зайчонка-листопадника. Он ещё почти не умел бегать, и поймать его было делом минуты. Теперь этот самый зайчонок сидел в пустом ящике из-под тушёнки и ждал своего часа. Я потихоньку стащил у Таньки голубую капроновую ленточку и сделал из неё огромный бант. С бантом на шее зайчонок будет просто неотразим. Представляю, как, увидев его, Танька всплеснет руками и выдохнет свое любимое: «Прелесть!» А после праздничного ужина мы вместе унесём его в лес и выпустим … Хитровато улыбался старший геолог Костя, который наверняка сумел потихоньку испечь своё фирменный пирог с голубикой и сгущёнкой. Загадочно и уверенно посвистывал Сергеич. Невозмутимо сидел над полевым дневником начальник отряда Егор Степанович. И лишь два человека бродили по лагерю будто неприкаянные – Санька и Николай, молодой специалист. Танька, сославшись на усталость, ушла в свою палатку, пообещав, однако, быть завтра «в боевой форме и праздничной раскраске». И тут Саньку, наконец-то, озарило. Он решительным шагом направился к Егору Степановичу, отозвал его в сторону и принялся в чём-то убеждать. Вскоре начальник закивал головой, соглашаясь, потом замотал ею отрицающе. Санька чуть погрустнел, в чём-то уступая ему. Затем, подхватив под руку Николая, Санька подвёл его ко мне и посвятил в свой план: – Слушайте, парни. Месячишко назад я на Водопадную кварцевую жилу засёк. Рудной минерализации – никакой, но зато полно друз хрусталя. Часик покрошить ее молотком – таких образчиков можно накопытить! Сам видел – кристаллы с палец! Что нам пять вёрст, расстояние, что ли? Так, вечерняя прогулка по свежему воздуху … Шеф одного не пускает. Рванём втроём! Завтра Таньке подарить … – Конечно, пошли, – обрадованно подхватил Николай. – Ну, за компанию можно, – согласился и я. Через несколько минут мы с рюкзаками и самыми крепкими молотками, прихватив на всякий случай пару карабинов, зашагали по берегу Восточной Хандыги, протекавшей неподалеку от нашей базы и терявшейся за зубчатой стеной синеющих гольцов. Воды в речке было немного, и мы без всяких осложнений, подняв голенища болотных сапог, перебрели её километрах в трёх ниже лагеря, прямо против устья ручья Водопадного. Как и обещался, меньше чем за час Санька вывел нас к жиле. Она светилась в тёмно-серой отвесной стене алевролита, как желтовато-белое брюхо огромного тайменя. Внизу, у подножия обнажения, громоздились обрушенные водой, солнцем и морозами глыбы кварца, изъеденные полостями. Со стенок этих полостей-занорышей и сверкали гранями прозрачно-водяные кристаллы. С азартом охотников, настигших добычу, мы дружно застучали молотками. Каждый удачный разлом камня мог принести неожиданную находку, таившуюся внутри куска кварца. Время от времени это случалось, и тогда в перестук молотков вплетался чей-то возглас восхищения. Саньке повезло больше всех. Отпихнув поначалу ногой невзрачную глыбу сероватого цвета, он все же ударил по ней несколько раз молотком. Глыба раскололась на две половинки, вскрыв в своей сердцевине большой занорыш, внутри которого вдруг ярко полыхнули густым фиолетовым цветом пять кристаллов-близнецов размером с карабинный патрон. – Аметист! Аметист! – заплясал на месте от радости Санька. – Вот это да, братцы! Вот так удача! – И впрямь аметист, выставочный образец, – подтвердил Николай. – Везёт же людям… Сразишь завтра Танюху наповал. Кстати, по поверьям древних, аметист – он от пьянства предохраняет, так что сей дар Сергеичу больше бы подошел. – Ничего, перебьётся твой Сергеич, в крайнем случае, ампулу вошьёт, это надёжнее, – крутил в руках аметистовую друзу счастливый сияющий Санька. А у нас с Николаем как-то сразу пропало желание крушить глыбы. Всё было ясно, как с прыжком в длину Боба Бимона на недавней Олимпиаде: во второй раз такое произойдет лишь в следующем столетии… Николай достал сигареты, присел на камень. Я тоже опустился на осыпь и начал складывать в рюкзак образцы, отбрасывая самые невыразительные, чтобы не тащить лишнего груза. Через пару минут этим делом занялся и Санька, наконец-то справившийся с распиравшим его восторгом удачливого кладоискателя. Аметистовую друзу он