Людмила ВОРОБЬЁВА: «Вслед за Синей птицей»
Вся геологическая и журналистская работа писателя Владимира Фёдорова были связаны с бесконечными поездками и экспедициями. 25 лет он отдал журналистике, поражает сам масштаб его деятельности – это 35 достаточно крупных районов Якутии! Богатый жизненный опыт прежде всего отразился на его литературном творчестве, представляющем настоящее разнообразие стилей и жанров. Так, в его рассказах, собранных в книге «Ночной целитель» (Москва: «Вече», 2016), по сути, отразилась вся география Северного края. Мы знакомимся с удивительными, неповторимыми по своей природной красоте местами: горными реками, неизведанными ущельями и перевалами, таёжными лесами, овеянными легендами, мифами и древними верованиями северных народов. Жанр рассказа, пожалуй, – самый сложный литературный жанр. Владимир Фёдоров как самобытный, глубоко характерный художник умеет увлечь читателя мастерством своих коротких произведений с захватывающим, напряжённым сюжетом, с неожиданным поворотом действия, занимательной интригой, элементами загадочности и таинственности. В его лаконичных, логически выверенных рассказах достаточно хорошо прослеживается писательская неординарность. Он словно выхватывает будущие сюжеты из мгновенных вспышек памяти, фотографически, кадр за кадром, один за другим. При этом писатель вовсе не претендует на универсальность. Однако тяга к национальному, мифологическому, философско-символическому, надмирному познанию делает его произведения в современном литературном процессе России по-настоящему заметным, насыщенным по своей многообразной палитре красок и чувств явлением. Эмоционально сильное впечатление вызывает буквально каждое его небольшое произведение, не переставая удивлять ослепительно яркой мозаикой оригинальных сюжетов и образов, точных, ясных диалогов, оставляя в душе незабываемое чувство преодоления некоего предела. А главное – утверждение в человеке человеческого, сохранение в нём любви. Совершенно иные легенда и миф вторгаются в нашу реальность в рассказе В. Фёдорова с весьма неожиданным сюжетом – «Большая белая рыба» – драматической легенде о русалках и, конечно же, о любви. Надобно сказать, что издревле в народе ходит много слухов и домыслов о водяных девах, напоминающих полуженщин-полурыб с длинными распущенными волосами. В литературе Древней Руси они предстают мифологическими существами. Нет народа, у которого не бытовали бы рассказы о водяных прелестницах. Да, русалки – это нежить, нечистая сила, но они красивы, а за красоту всё простить можно. И ещё зато, что они своим загадочным образом обогатили мировую культуру не одним десятком прекрасных произведений. Однажды русалочья любовь настигла и героя этого рассказа, Сергея, молодого парня, вернувшегося после дембеля на родину, в старинную, но крепкую избу бабки и деда, посреди «нетронутой якутской тайги», где течёт «хрустальной чистоты» река Олекма. А с магического слова однажды, пытающегося победить проклятье временем, и начинаются все истории: и счастливые и печальные. Всего лишь неделя и жизнь парня, согласившегося несколько дней вместо стариков поработать на реке радистом-наблюдателем, круто меняется. Сергея сразу заворожили, ни на минуту не отпуская, медленно нарастающие звуки: дивная мелодия, мягкая и нежная, разливалась в лесной тишине и уходила куда-то ввысь, отзываясь в его растревоженном сердце предчувствием чего-то томительно-сладостного, невыразимого: «Уже стало понятно, что звучит высокий и чистый женский голос, выводящий чуть грустную и одновременно светлую мелодию без слов. В протяжности и плавных переливах её действительно было что-то и от пения струй, огибающих камни перекатов, и от шелеста крон на ветру, и от перезвона лёгких дождевых капель. Песня эта настолько органично вплеталась в окружающий зелёно-голубой мир тайги и реки, что Сергей невольно поддался её незатейливым чарам и мысленно зауважал неведомую вокалистку». Огромная рыбина, вероятно, таймень, на которую рыбак охотился острогой, вдруг нежданно-негаданно оказалась женщиной, его прекрасной и нечаянно раненой добычей, а ещё и той «неведомой певицей», что так обворожительно пела на берегу реки. Центральный жанрообразующий элемент рассказа – миф, сказка. Фольклорно-метафизический образ таинственной незнакомки получился у автора очень выразительным, властным. Неудивительно: главный персонаж не отличает сна от яви, сказки от реальности, настолько он потрясён эти несказанным образом русалки, в нём будто возрождаются языческие природные начала, его первоначальное, незамутнённо-идеальное чувство родства с миром. Мотив сна как иной реальности создаёт в поле текста всевозможные ассоциации и реминисценции. «Раз уж в сказку попал, то по её законам и жить надо», – так велит судьба нашему лирическому герою, всё глубже затягивая его в водоворот чуда и мистики. То ли сон, то ли это взаправду – не понять, а в жизни и в рассказе – настоящая живая русалка. Каков из миров реальнее? Мы до конца не знаем, насколько реален и наш мир. «Русалки же во всех сказках поют. Приманивают. Приманят – и утаскивают!» – потрясён Сергей происходящим, действительно не отличая, где сон, а где явь. «Сейчас первая неделя после Троицы. Она называется Русальной — нашей неделей. Мы выходим из воды в леса, на луга, на поляны и становимся обыкновенными девушками с обыкновенными ногами и всем остальным. И так до самой осени. Танцуем, поём, веселимся, качаемся на ветках, а когда начинает холодать, — снова возвращаемся в своё подводное царство. Вот тогда и становимся немного похожими на рыб», – рассказывает свою историю девушка, в которой переплетаются быль и небыль. Поди тут отличи одно от другого. Невозможно поверить, но есть в рассказе и тайное действо на Лебедином озере, главном празднике русалок, напоминающем Вальпургиеву ночь, когда русалкам нет никакого дела до человеческих страстей. И всплывают из небытия мистические строки Гумилёва: «У русалки мерцающий взгляд, умирающий взгляд полуночи…» Так или иначе нечто сверхъестественное руководит человеком. Вопреки всему, наперекор судьбе захватили невероятно сильные чувства героя, влюблённого в русалку, для которого лишь «белая ночь продолжала властвовать, и полночь в её объятиях была не темнее раннего вечера». Любовь – вечная тема! Литература и искусство предлагают разные образы любящих, судьбы влюблённых запечатлены и в безымянных созданиях устно-поэтического творчества всех народов и стран, и, в эпических поэмах и сказаниях древности, и в библейской «Песне песней», – и в письменном слове и красках, в мраморе и звуках. Однако все истории с русалками драматичны. Превзошли наши ожидания и дальнейшие события в рассказе «Большая белая рыба» – особенно их финал. Словно мы оказались в какой-то сказке, похожей на «Сказку о рыбаке и рыбке» – ни сегодня, ни завтра больше не у кого ничего попросить. Вслед за русалкой герой навсегда уходит в пучину вод. Перед нами те же несчастные старик и старуха: «Сергуня… Как же ты так?! — прошептал Макарыч дрожащим голосом, медленно оседая на берег. – Как же ты так не уберёгся, Сергуня? Сдёрнул тебя таймень проклятущий с камня!.. Сергуня, что же я теперь матери-то твоей скажу… – И он, кланясь вперёд, уронил лицо в мокрый
Алексей ЗУЕВ, интервью для альманаха «Река Лена»: «Сакральный дух родного Тас-Тумуса»
– Владимир Николаевич, вы родились на великой реке Лене? Кто были ваши родители и кем были ваши предки? – Мои родители встретились в послевоенное время в селе Тас-Тумус на Нижней Лене, где я и появился на свет. В Тас-Тумусе тогда создавался новый, немалый в масштабах Якутии рыбзавод, и маму направили туда после окончания техникума. Её сразу же, несмотря на молодость, назначили главным технологом завода. Думаю, потому что во время войны она в 16 лет уже руководила добычей и заготовкой сотен тонн рыбы для фронта на большом участке в устье Лены. «Школу войны» прошёл и отец, который в 17 лет, после ускоренного обучения, получил звание младшего лейтенанта – сапёра-разведчика и сумел дойти, хоть и не раз раненым, до Берлина. В те времена, вернувшиеся с фронта офицеры считались людьми опытными и надёжными, потому отца направили на годичную учёбы в центр, а после неё поставили «командующим» небольшим рыбзаводским флотом, который только создавался. Помню, что среди судов того времени были трофейные немецкие, невесть как попавшие на Лену, а на шхунах с деревянными корпусами маломощным двигателям ещё помогали паруса… Так и получилось, что мои родители стали во многом также «родителями» завода и посёлка на месте, где прежде не было ни электричества, ни бани, ни одной единицы техники, а лишь ютилось под горой полдесятка старых юрт и избушек. Ну, а я стал первым ребёнком, официально зарегистрированным в новом Средне-Ленском сельсовете, объединившим в год моего рождения несколько окрестных сёл и геологических партий. Если же говорить о наших семейных корнях, то они тоже связаны с Леной. Мамин отец потерял родителей и старшего брата во время Ленского расстрела, а в Якутии оказался в 1938 году, когда в их селе недалеко от Байкала «мобилизовали» самых хозяйственных, умелых и крепких мужиков и отправили с семьями вниз по Лене в Якутск, где надо было создавать Лесокомбинат. Я ещё успел захватить время, когда на набережной города стояли крепкие многосемейные бараки, срубленные моим дедом. Отцовские предки – из-под Енисейска, откуда на Лену в XVII веке пришёл «сотоварищи» основатель Якутска Пётр Бекетов. Известно, что в его отряде был казак «по прозванию» Гуляйка Фёдоров. Скорей всего, наш однофамилец, а может, и очень дальний родственник. В XVIII веке сам Витус Беринг застолбил на Сибирском тракте между Енисейском и Иркутском почтовую станцию Старая Пойма, откуда, уже достоверно, протянулись ниточки нашего рода на Лену. – Какие эпизоды вашего «ленского» детства вам особенно близки и памятны? – Прежде всего, наверное, жизнь внутри первозданной природы. Это – когда на огород под окном прилетают стаи куропаток, по вечерам горностай выходит из норки в углу дома и тихонько слушает вместе с людьми радио, отчаянный ястреб пытается прямо со двора утащить у курицы цыплят, а соседи пилят двуручной пилой огромного тайменя, уложив его на козлы для дров. Помню радостное и громкое весеннее пробуждение тайги и реки, нескончаемые трубные косяки лебедей и гусей над посёлком, невероятную мощь ледохода. Зимой – двухметровой глубины сугробы, в которых можно рыть целые пещерные города, катание на лыжах с окрестных гор – так, что дух захватывает. Конечно же, щедрые рыбалки и охоты, сначала – со взрослыми, а потом – самостоятельные. День рождения в десять лет, когда мне подарили «личное» ружьё, из которого я через несколько дней подстрелил глухаря и гордо пронёс его через весь посёлок. Утро, когда мне, примерно в том же возрасте, впервые доверили одному сесть в лодку, завести мотор и поехать проверять сети… Много было ярких и счастливых моментов, за которые я очень благодарен своему таёжному и речному детству. – С чего начался ваш трудовой путь на Лене-реке? – Поскольку мы жили и росли рядом с рыбзаводом, то ещё совсем мальчишками наловчились ловить рыбу и сдавать её, как взрослые. Приёмные цены, помню, были копеечные, но за целое лето вместе с младшими братьями можно было дотянуть до небольшой месячной зарплаты взрослого. Помню, получая эти деньги, мы очень гордились. А ещё мы подрабатывали на том же заводе, укладывая в банки-поллитровки консервированных тугунков – у взрослых просто руки с рыбой в эти банки не входили. Или после очередного ленского наводнения раскладывали для просушки на многометровые брезентовые полотнища подмоченное печенье и конфеты-карамельки – очень хорошая была работа, вкусная! ‒ Когда и как Вы начали писать? Когда вышла в свет первая ваша книга? – Первые рифмованные строчки я написал лет в четырнадцать. Как я сейчас вижу, они были довольно неплохими, но тогда я с подростковой категоричностью решил, что такие стихи никуда не годятся, и поставил на них крест. В 17 лет, закончив школу, я пошёл в кочегары, и ночные смены у живого огня снова пробудили во мне поэтическую жилку. Поступив через два года в Якутский университет, продолжил литературные занятия, благо учился на геологическом факультете, и сама атмосфера таёжной и горной романтики подталкивала к стихотворчеству. Но показать свои стихи в редакции якутской «Молодёжки» осмелился только года через два-три после окончания учёбы, когда уже работал в экспедиции и регулярно печатал фотографии и небольшие заметки в газетах. Поэтому мой первый небольшой сборник стихов «Звезда в снегу» увидел свет, когда мне было уже 30 лет. Дальше дела задвигались быстрее, и в 37 лет меня приняли в Союз писателей СССР. – Я знаю, вы прошли из Якутска вниз по Лене на яхте. Расскажите, когда это произошло, какие цели были у той экспедиции? – Это случилось в 2007 году, наш поход посвящался 375-летию вхождения Якутии в состав России. Мы тогда на яхтах «Полярный круг» и «Адмирал Колчак» повторили день в день путь казаков-землепроходцев, которые в августе 1632 года, тоже под парусом, вышли на своём коче из только что основанного Якутского острога и, пройдя около 800 километров до низовий Лены, заложили там Жиганский острог. Было интересно и волнительно погружаться в атмосферу наших далёких предшественников, представлять, как они впервые преодолевали этот путь «встречь солнцу», ощущать на себе мощь ленских осенних ветров и волн. – Вы известны как автор интереснейших публикаций и книг о шаманизме в Якутии. Конечно же, путешествуя по Лене, Вы проходили мимо знаменитого острова шаманки Аграфены. Испытывали ли Вы или другие члены яхтенной команды какой-то трепет при этом? – Конечно, испытывали и трепет, и интерес. Некоторые из нас осмелились ступить во владения шаманки, и свои личные впечатления я вложил в рассказ «Остров Аграфены», который дал название книжке, вышедшей
Людмила ВОРОБЬЁВА: «Музыка души. Земное и небесное»
«Я люблю Россию до боли сердечной», – признавался Салтыков-Щедрин, не помышляя себя где-либо, кроме России. Вот и для писателя Владимира Фёдорова истинная Родина не там, где комфортнее, а там, где больнее, там, где отчая земля его предков. Говорить о нём довольно трудно, если учесть многогранность и разноплановость его литературного творчества: поэт, прозаик, драматург, переводчик, историк, фотохудожник, геолог, путешественник, стрелок, рыбак и охотник. Вне сомнения, удивительная творческая личность, открывшая свою Антлантиду и Шамбалу – свою собственную Северную Ойкумену! Подобно Гумилёву и Хемингуэю он не раз побывал в Африке, а Камчатка, Якутия щедро обогатили его поэзию и прозу множеством незаурядных тем и сюжетов. Большую часть жизни Владимир Фёдоров прожил в Якутии и, разумеется, главное внимание всегда уделял национальной литературе. В 2021 году ему было присвоено почётное звание «Народный писатель Республики Саха (Якутия)». Владимир Николаевич – лауреат Государственной премии Якутии (2000), Большой литературной премии Союза писателей России (2003). Надо сказать, что писателя Владимира Фёдорова привлекают сильные личности, сильные характеры, незаурядные судьбы. Книга «Ночной целитель» (Москва: «Вече», 2016) – тому убедительный пример, подтверждающий его выразительную русскую мысль, весомость и оригинальность его русского слова. Что волновало автора? Прежде всего, глубинное постижение жизни России, желание донести знание о русском народе «в самую его глубь», что в своё время являлось характерным для самобытного писателя Н. Лескова. Вот и повесть В. Фёдорова «Скрипка» (1983 г.) показала таких же крепких, удалых, талантливых русских людей. С переполняющей его душу любовью наслаждается он одарённостью русского человека и гордится им. В повести «Скрипка», как и в повести «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города», по мнению автора, заключаются истоки его писательской и человеческой личности. Основой сюжета произведения «Скрипка» стала реальная история жизни его прадеда и деда, которую он узнал в детстве от своей прабабки. Мы не всегда готовы понять промысел Божий. Скудомыслие нашего ума в отличие от бесконечной мысли Творца подчиняет нас рациональным законам. А ведь изначально человеком управляло воображение, мечта, миф, фантазия. Сердце – камертон истины – заставляет нас почувствовать нечто прекрасное в этой красивой, светлой и одновременно трагичной истории. «Она висела в главном углу нашей деревенской избы рядом с большой, взятой под стекло рамой, где были развёрнуты веером десятка два фотографий – вся семейная родословная в лицах. <…> Особенно притягивала она, скрипка. По малости лет я не мог знать истории её появления в доме, но каким-то чутьем угадывал, что самая тесная связь у скрипки – с прабабушкой, нашей бабой Зиной», – так начинается эта «маленькая повесть». Скрипка – живой тончайший организм, обладающий собственным неповторимым голосом, который не умолкает на протяжении всего повествования. Оживала она по вечерам: «По ее изогнутым бокам начинали двигаться малиновые блики, а смычок, отделившись от темных бревен стены, зависал в воздухе. И тогда мне чудилось, что я слышу ее пение. Оно казалось каким-то особенным, волшебно-прекрасным, наверное потому, что в нашем селе на берегу Лены никто не умел играть на этом инструменте, и он никогда здесь не звучал», – сказочное описание происходящего завораживает. Почему же столь необычный инструмент, неожиданно ставший чем-то самым главным в доме простого сибирского мужика, до сих пор был дорог бабе Зине? «Лицо бабы Зины, будто высеченное несколькими ударами топора из старого лиственничного дерева, было покрыто густой сетью морщинок. И такой же паутинкой трещин была усеяна лакированная поверхность скрипки», – обращает наше внимание на их обоюдную «тесную связь» автор. Но разве в детстве дано понять невидимые связи человеческих судеб, запутанных в тугой узел противоречий? Произошло непоправимое – скрипка от одного неосторожного прикосновения раскололась в руках мальчишки на несколько частей, чтобы потом он долго испытывал чувство неизбывной вины, пока не догадался собрать инструмент и унести на погост к прадеду Ивану и прабабке Зине. «Вот помру, положьте со мной в гроб. Еще с Иваном надо было схоронить, она ить у ево заместо души была, да не смогла я, схотелось память в дому оставить. А уж со мной положьте обязательно …» – сходу окунаешься с головой, словно в журчащую реку, в сибирскую чистую речь, льющуюся в повести своим плавным потоком. Именно от неё, коренной сибирячки, рождённой в маленькой таёжной деревне, недалеко от Байкала, – язык этой повести, который автор впитал с малолетства. Вот, оно русское наречие, как говорил о нём великий труженик В. Даль, – Божий дар откровения, «похожее на летний луг в чудных цветах пословиц, поговорок, прибауток, присказок», какое заполняет собой и всё пространство повествования В. Фёдорова. Сон – достаточно частый мистический элемент в творчестве писателя. Бесконечный «долгий-долгий сон», соединяющийся с реальностью, и послужил эмоциональным импульсом к появлению на свет старой истории, долго пребывающей под спудом в его родовой памяти, прежде чем автор её поведал миру. Интрига повести кроется в тайне редкого инструмента, сыгравшего свою загадочную роль не только в судьбе Ивана Звонкова, «столяра от бога», но и всей сибирской деревни. «Вечер в кабаке… и будто прожгло его насквозь», – казалось бы, всего лишь случайность, когда он впервые услышал скрипку, напрочь лишила его покоя, сна, душевного равновесия, вытеснив собой всё остальное. «Какая-то щемящая, радостная боль раз за разом пронзала грудь и снова возвращала в кабак, туда, где сегодня над пьяным гвалтом и разгулом царила она, Скрипка. Иван лежал на спине, всматривался в крупные осенние звезды, словно набравшие вес и спелость к сентябрю, и думал о том, что прожил он немало, а вот почувствовал по-настоящему, охватил своей душой всего-то ничего. И только с нынешней весны как будто возвратилась к нему когда-то давно уже, в далёком далеке позабытая и потерянная настоящая большая радость», – навсегда запала ему в душу скрипка, вовсе несравнимая ни с гармошкой, ни с балалайкой, виртуозной игре на которых не было равных Ивану Звонкову. Да и не просто так запала в душу обычному крестьянскому мужику, а купить захотелось, чтобы овладеть секретами волшебного инструмента. Бесконечный спектр его необычайных возможностей Иван уловил шестым чувством. Тайна самого мистического инструмента – скрипки – непостижима. Звук скрипки божественен. Музыка, слетевшая с небес не имела в своей красоте никаких объяснений. Музыка, меняющая весь мир и его ничем неприметную жизнь, показывала, какими они огромными могут быть и какими прекрасными, радостными. Она проистекала из человеческого сердца. «А ещё в его огромном и грубом теле крылась восприимчивая ко всему живому, ранимая душа, и незримые нити её чутко связывали мужицкое
Валентина ЧУСОВСКАЯ: «У высокого обрывистого яра…»
В Якутии русское слово началось не с букваря советского школьника. Оно пришло с казаками-первопроходцами, воеводами, священниками-миссионерами, старообрядцами, сектантами, ямщиками, золотоискателями, промышленниками, переселенцами из Новгородской земли и Западной Сибири, купцами-торговцами, ремесленниками, поселенцами-декабристами, сосланными эсерами, революционерами, а также беглыми разбойниками и этапированными справедливо и несправедливо осужденными. Свой дискурс внесли царские чиновники, преподаватели учительской и духовной семинарии, расширили его библиотеки, созданные меценатами, участники северных экспедиций, полярные летчики, геологи, профессура университета и молодые специалисты со всех концов Советского Союза. Каждый принес свою лексику, стиль, интонации. Этот язык впитал также слова-идиомы, образные выражения, кальки якутских пословиц и поговорок, мифологические образы и краски и стал драгоценным достоянием Якутии, волей судеб воссоединившейся с Россией… В творчестве поэта, прозаика и драматурга Владимира Федорова оживают все эти пласты. В невыдуманной повести «Гражданин номер 1 навсегда исчезнувшего города» – явь как сон и сон как явь. Детские мечты, потери, предчувствия и чувства слагаются в терпкую симфонию благодарения родному гнезду, подарившему писателю богатство и выразительность языка. Сколько говоров, акцентов, интонаций в маленьком далеком селе Тас-Тумус! Речь русских эстонцев, немцев, латышей, финнов. Невероятные и типичные истории исхода из родных мест людей, нашедших приют на суровой, богатой и щедрой таежной Лене-реке. Это язык вещих снов и стихов, песен и сказок бабушки Марьи, рассказов односельчан, их острых шуток-прибауток. «Бесхитростная мальчишеская душа», взрослеющая с появлением младших братьев, с гордостью за отца, нежностью матери, лаской двух бабушек, пропитана запахом реки, травы, нагретых солнцем бревен отчего дома. В хвойных лесах, крутых осыпающихся берегах быстроводной реки блуждают призраки и духи, звучат песни русалок, идут нешуточные сражения с перестрелками между директором школы и воинственной уборщицей, строятся снежные крепости и тоннели, летят стрелы самодельных луков, приходит в гости к детям горностай. И читаются книги. Благо, в сельмаг привозят не только продукты, рыболовецкие снасти, сапоги, но и книги – «Сага о Форсайтах» Голсуорси, например, или «Мадам Бовари» Флобера. Случайно попавшая в руки книга «Мифы Древней Греции» поражает воображение новыми образами героев. Глухое село в тайге постепенно становится базой геологов и буровиков, и это начало исхода добросердечных сельчан, наивно полагавших прожить здесь свой век. Да и место для изб изначально выбрали, как видно, неподходящее – у высокого обрывистого яра, на котором похоронен шаман… Пройдут годы, и писатель вернется сюда. А до этого будет видеть сны-воспоминания и сны-видения, что воплотились в стихи. Приедет сюда, испытав острое желание написать об односельчанах, которым давно обещал, и вдохнуть воздух детства. Пустынно, тихо на погосте. Перезрела кладбищенская смородина. Жаркими шариками раскатились спелые ягоды по крыльцу давно опустевшего дома, как черные дырочки от пуль. Осталась лишь память о селе в великой таинственной местности у каменного валуна Тас-Тумус. Да еще свидетельство о рождении Владимира Федорова за номером один, поскольку Тас-Тумус ко времени его рождения как раз получил официальный статус населенного пункта. Теперь уже нет этого «бесперспективного» села, где кипела жизнь, рождались дети, вырастали и влюблялись, становились сильными, преодолевая страх, суровые зимы, весеннее половодье, ужас мистических легенд и были бесконечно счастливы. И вспоминается библейское: «Плачу и рыдаю, когда лицезрею жизнь!» В обаянии русской сибирской речи усматривают порой влияние прозы Валентина Распутина, но в произведениях Федорова – другая тональность, это его собственная душа говорит его собственным языком. В отличие от многих сибирских писателей областная лексика, диалектные выражения не вводятся в повествование для «колорита народности», они органично существуют в тексте как живая его часть. Мысль, выраженная в других словах, утратила бы свою точность. Язык прозы Федорова легок и свободен, нет следов усилий и потуг на высокий статус классика. Ему дано свыше. Дар слова, как и музыкальный дар, идет от предков. Писатель, всматриваясь в историю своей семьи, создает истинный шедевр русской прозы – маленькую повесть «Скрипка». Сначала это просто удивительно красивая вещь в красном углу деревенской избы, странным образом похожая на прабабушку Зину: «Лицо бабы Зины, будто высеченное плотницким топором из старого пожелтевшего лиственничного дерева, было покрыто густой сетью морщинок. И такой же паутинкой трещин была усеяна лакированная поверхность скрипки» (Сноска. Скрипка. Маленькая повесть). Прикосновение сухих легких пальцев прабабушки, запах лесных трав, исходивший от ее фартука, таинственные малиновые блики на изогнутых боках скрипки при живом огне керосиновой лампы и отделившийся от бревенчатой стены смычок – все дышит предчувствием музыки. Через историю скрипки, которую бабушка просила похоронить вместе с собой и которую внучок, о, ужас! разбил вдребезги в день ее похорон, неосторожно снимая со стены, рассказана история прадеда Ивана Звонкова – скрипача-самоучки. Почти отчаявшись восстановить скрипку из обломков, мальчик увидел на ее грифе след от склейки – значит, она уже была сломана однажды, и ее починили. Догадка окрыляет его. Кропотливая работа, поиск решения невероятно трудных вопросов ведет маленького человека к серьезным шагам на пути к мастерству, к постижению тайны музыки. Оживает судьба Ивана Звонкова, потерявшего покой от звуков скрипки. Прикосновение огрубелых крестьянских пальцев к футляру, поглаживание лаковой поверхности, первое скольжение смычка по струнам, которые не хотели петь, а только рычали и скрипели, неустанные занятия в амбаре, пока, наконец, прабабушка Зина не застыла с охапкой дров в изумлении от чарующей музыки. И перестали смеяться соседи над тем, что серьезный мужик, охотник и мастер на все руки, стал изображать из себя музыканта. Он играл, а они слушали. Случалось, плакали. Но счастливей всех был сынок-приемыш, в котором писатель «спрятал» образ своей бабушки Марьи. Остальные герои – реальные люди. Баба Зина говорила, что «музыка Ивану была заместо души». И случись же такое! Возвращаясь со свадьбы из соседнего села поздно ночью, замечтался Иван и не заметил смертельную опасность. Отбиваясь от настигающих его волков, упал нечаянно на скрипку, лежавшую на дне саней. Хрустнула скрипка, и сердце Ивана замерло! Возрождение скрипки было поистине чудом. Только старый мастер Фролыч, хранивший секреты своих предков, мог дать совет и помочь Ивану восстановить ее. В повести так подробно, со знанием дела описана красивая работа Ивана над задней стенкой скрипки, вырезанной из полки старинного шкафа, что видишь, как дух высокого мастерства осеняет и ремесло, и искусство. Эпизод изготовления лака для скрипки написан как притча о Мастере. Тридцать лет Фролыч не прикасался к баночкам и узелкам, в которых хранились компоненты чудодейственного лака, «разжег огонь в русской печи, снял с гвоздя небольшой медный котелок и подозвал Звонкова: «Иди, Ванюша, сюда, смотри да запоминай. Лак-то этот мне дед ещё передавал. Для самой красной работы, баил, лак
Людмила ВОРОБЬЁВА: «Голубичная поляна, или тоска по утраченному раю…»
Ах ты, стая, стая моя звёздная, Мне такой уж больше не найти: В час охоты – хищная и грозная, В час любови – ангел во плоти. Я втяну ноздрями память: мало ли… Но в ответ не вспыхнет блеск клыков. Я – один… / Я – поседевший Маугли, Переживший всех своих волков. Владимир Фёдоров. «Маугли» Бунин в своё время заметил: «Человека делают счастливыми три вещи: любовь, интересная работа и возможность путешествовать». Кто из нас не мечтал побывать в самых разных и дальних странах земного шара? И всё же красота чужих стран недолговечна, она не выдерживает испытание на близость и прочность родства. Истинная красота и любовь открываются человеку только на его родине. Владимиру Фёдорову, который объездил всю Россию и много путешествовал по всему миру, повезло гораздо больше, чем известному Нобелевскому лауреату, ведь он никогда не терял кровной связи со своей малой родиной, со своими сибирскими и северными корнями. Но жизнь и творчество всегда поражают какой-то незащищённостью. Может ли художник предвидеть судьбу своего произведения – как будет оно воспринято читателем, зрителем, слушателем? Увы, классик не ошибся: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется». «Опять чушь какая-то», – вздохнет искушенный читатель», – прочтя буквально первую фразу, с которой и начинается повесть писателя Владимира Фёдорова с весьма оригинальным названием «Звезда голуболикой Жаннет». Наряду с повестью «Скрипка» и «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города», она вошла в его книгу «Ночной целитель» (Москва: «Вече», 2016). Соглашусь с автором, что читатель, пожалуй, будет прав в своём достаточно скоропалительном высказывании, но лишь отчасти, пока не прояснит саму интригу сюжета: «голуболикая дива» – простая обезьянка, хотя нет, вовсе непростая, как характерно замечает главному администратору Колымской филармонии её хозяин, кавказский дрессировщик Сурен Вахтангович Нодия: «нэпростая, благородная, голуболыцая называется», а точнее, «нэ павыан, мартышка». Впрочем, обезьянка в этой истории с её многообещающим началом, с последующим не менее захватывающим сюжетом, но вопреки всем читательским ожиданиям, печальным финалом, «действительно была голуболикой». «Собственно, голубым было не всё её лицо, а только щёчки. Чуть выше глаз благородный аристократический цвет переходил в темно-зеленый, в затем вдруг резко высветлялся в густых волосах непритязательной причёски. Если добавить к этому глубоко посаженные карие, с лёгким малиновым отливом глаза и очаровательно торчащие в стороны жёлтые ушки, то мы получим почти полный её портрет», – подобное описание, если не знать, кому оно конкретно предназначено, тем более, что сам автор возраст столь загадочной «дамы» относит к бальзаковскому, вызывает некое лёгкое недоумение. К тому же далее он интригует нас колоритным портретом её «Хозяина-Повелителя», который «надвинув на глаза кепку-аэродром и свесив на грудь большой кавказский нос, выводил им замысловатые рулады». Здесь стоит напомнить, что жизнь в России – сплошная аналогичность, несуразность, парадоксальность. Многое в ней предопределено свыше. Как ни крути, а судьба – великая вещь! Так или иначе, но наш безызвестный в цирковых кругах дрессировщик отважился рискнуть и круто изменить свою судьбу: полететь в далёкий, неведомый ему Северный край не только ради выгодного контракта, но и обещанного ему будущего звания заслуженного артиста Заполярной автономной советской области. Здесь явно сказывается писательское мастерство В. Фёдорова: повесть словно написана сама собой, без авторской на то воли, без особых усилий. Однако по мере прочтения понимаешь, что такое впечатление ошибочно, за видимой, на первый взгляд кажущейся лёгкостью раз за разом открывается и другая сторона, насколько многопланов писатель В. Фёдоров, насколько он непредсказуем и не отягощён какими-либо условными рамками. Автор выступает в роли невидимого соучастника жизни, без проповеди, прежде всего. Отметим, по рейтингу Национальной библиотеки Якутии повесть «Звезда голуболикой Жаннет» включена в список ста лучших художественных произведений. В ней много комичного, подчеркнём, – это одна из важных и привлекательных граней таланта В. Фёдорова. Кроме того, сила и художественная ценность его произведений состоит именно в тесном соприкосновении комичного и трагичного – смех сквозь слёзы. А это, безусловно, уже иной уровень, близкий сценизму Чехова, тяготевшего к всестороннему охвату всех явлений, вплоть до самых мелочей жизни, так же близкий артистичности Довлатова, схватывавшего отдельные жизненные эпизоды точно и зримо. Между тем природа смеха никогда простой и однозначной не была. Смешить надо уметь! Смех настоящий должен исходить от природных качеств человека и должен быть понятным, непринуждённым и отнюдь неглупым одновременно. Полна интриги и до глубины души волнительна судьба голуболикой обезьянки, представленная в повести достаточно необычно: перед нами – разумное существо, обладающее собственной душой, собственными мыслями и чувствами. Иногда возникает ощущение, что она сама рассказывает автору свою историю, а он лишь её записывает. Чернокожие африканские дети подобрали её на берегу реки Конго, на пепелище, и продали заезжему торговцу. Путь в цирковое искусство был для неё по-своему тернист и непредсказуем: морская жизнь на корабле и первое имя Чита, затем новый хозяин – фотограф Степан, обычный алкоголик, который предлагал отдыхающей южной публике фото с «королевой джунглей». Но страдая длительными запоями, он совсем о ней не заботился и в конце концов был вынужден продать Читу дрессировщику цирка. Таким образом она опять получает новое имя и становится Жаннет. Постепенно, шаг за шагом, автор показывает нам, как мир людей, лишивший обезьянку естественной, природной среды обитания, подчиняет её своей жестокой воле и втягивает в водоворот пагубных человеческих страстей и привычек. В этой связи, стоит сделать небольшое отступление и напомнить один любопытный эпизод из повести «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города»: в раннем детстве будущий писатель рос «слабеньким», у него был плохой аппетит, и доктор, к которому обратилась его мама, порекомендовал давать ребёнку перед обедом рюмку «кагора». Своего рода, «варварство», хотя аппетит вскоре восстанавливается, но возникает встречная проблема: «как отучить?» Ребёнку любезно предлагают рюмку водки – «лечение успешно завершается». Этот забавный эпизод, как ни странно, в повести «Звезда голуболикой Жаннет» получает не только своё неожиданное продолжение, но и своё логическое развитие. Только с той лишь разницей, что с нашей обезьянкой, к сожалению, происходит ровно всё наоборот: её лечение в период простуды, причиной которой стал холодный октябрьский воздух Заполярья, будет иметь печальные последствия. В Голливуде, так смехотворно называли общежитие Колымской филармонии в 40 клетушек-комнат, Жаннет лечат как спиртовыми компрессами, так и в качестве лекарства дают ей пить по одной столовой ложке водки. Эта «веселящая жидкость» и сыграет с ней свою злую шутку. Аншлаги с участием экзотической обезьянки, бесконечные поездки филармонической бригады, несмотря на ошеломительные результаты, в полной
Анна ПШЕННИКОВА: «Взлетая на крыльях небесных тетрадей»
Поэт, журналист, драматург, путешественник, фотограф. Член многочисленных творческих союзов, лауреат престижных литературных премий. Уроженец ныне исчезнувшего якутского поселка и москвич со стажем. Все это о нем – звания, достижения, регалии, эпитеты. Сам же герой предпочитает представлять себя просто – Владимир Федоров. Тетрадь первая — Гражданин №1 Его недавний приезд на родину наделал много шума. В планах были посиделки с друзьями, визит в любимую редакцию, прогулки по дорогим сердцу местам – в общем, отпуск. А получилось иначе: график, расписанный по минутам, деловые встречи, переговоры, обсуждение новой пьесы, большие интервью столичным изданиям… Приятным исключением стала поездка на малую родину, в село Таас Тумус, что когда-то шумело на левом берегу Лены в четырех сотнях километров севернее Якутска, а до недавнего времени, заросшее травой и смородиной, жило лишь в памяти поэта, цепляясь за настоящее последним уцелевшим домом. Здесь, где впадают в Лену могучий Вилюй и своенравная Лунха, в семье работников рыбзавода родился будущий поэт и журналист. Поселок в шестьдесят дворов тогда рос и развивался. Не хватало только сельсовета, где супруги Федоровы могли бы записать своего первенца. А когда орган власти все же появился, маленький гражданин получил Свидетельство о рождении №1. Спустя годы уроженец Каменного мыса (так с якутского переводится название поселка) рассказал об этом в автобиографической повести «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города». Да, «город» помаленьку исчез с лица земли. Виной тому стала кампания укрупнения малых поселений. И остался на ленском берегу один единственный дом, тот самый, в котором когда-то появился на свет Володя Федоров. Там, где Черный мыс с ночами слился, Где с безлюдьем сросся окоем, Чахнет дом, в котором я родился, — Одинокий старый, горький дом. <…> Заросли смородиной дороги, Съели травы клуб и сельсовет, Лишь одни безмолвные тревоги На тропинках оставляют след. — Часто ли я там бываю? Не так часто, как хотелось бы. Я уехал из Таас Тумуса в десятилетнем возрасте. И когда вернулся туда в 37, то увидел единственный дом — мой дом, заросшее смородиновыми кустами крыльцо, на котором, как следы от пуль, чернели перезрелые ягоды. Тогда и появилось стихотворение «Черная смородина», а после возникла повесть, в которую я сложил все свои ностальгические воспоминания. Сейчас я часто вижу свой поселок во снах. В них он возрождается, появляются улицы, дома. Несколько лет назад рядом со старым родовым домом появилась новая избушка – подарок земляков, затем неподалеку занял свое место якутский балаган для земляка и друга поэта народного писателя Якутии Николая Лугинова. А нынешним летом поднялся и эвенский чум, для опять же друзей-писателей, – Андрея Кривошапкина и Василия Баргачана. С этой интернациональной «литературной улицы» – верит поэт – и начнётся возрождение его Таас Тумуса. Теперь поэт мечтает привезти на малую родину и своих дочерей. — Где бы ни жил человек, самым комфортным местом на земле для него будет то, где он появился на свет. Там его корни. Тетрадь вторая – Пиратская команда Образы отважных пиратов семья Федоровых примерила на себя несколько лет назад, когда приняла участие в проекте Журфикса «Преображение». Получилось выразительно: сам глава семьи в треугольной флибустьерской шляпе, рядом красавицы-дочери Анна и Мария, готовые пуститься с отцом-капитаном в любое плавание. И, конечно, супруга Надежда – спутница и муза в образе прекрасной пленницы. Как вздымается палуба подо мной необъезженно, Как пытается с норовом сбросить за борт меня! Мимо берега волчьего, мимо мыса медвежьего Я гоню синей росстанью золотого коня. Сегодня вся семья поэта живет в Москве. Уже взрослые дочери выбрали свои дороги. Старшая Мария, унаследовавшая творческую жилку от отца, закончила журфак и теперь трудится на популярнейшем телеканале. Младшая Анна, более домашняя и напоминающая маму, выбрала делом своей жизни туристический бизнес. — Мои дочери живут в Москве уже более 10 лет. Здесь у них друзья, карьеры. Но своей родиной они, все же, считают Якутск. – рассказывает Федоров. – В наш родной город, я надеюсь, они будут не раз возвращаться. Жена поэта, как и положено, обустраивает домашний очаг – делает ремонт в недавно приобретенной квартире. А пока семья живет… где же еще?.. конечно, в Переделкино. В том легендарном писательском подмосковном поселке, где с 30-х годов прошлого века творили великие мастера слова. Их тени до сих пор бродят меж старых переделкинских деревьев и легонько касаются душ писателей XXI века. … С той поры – вглядись или послушай – В грустных птицах, тенях, голосах Их неупокоенные души Реют в переделкинских лесах. <…> И пронзают откровеньем ночи, И мерцает чей-то лик в окне… И с пера сбегают сами строчки, Будто продиктованные мне. Тетрадь третья – Покорение Первопрестольной Кто жил в Москве, тот знает: найти свое место под солнцем в многомиллионном городе, каждый житель которого стремится покорить мир, непросто. Владимир Федоров живет и работает в столице уже пять лет. За эти годы он из неизвестного столичному читателю якутского журналиста превратился в одного из самых успешных главных редакторов. Газета, которую возглавил Владимир Николаевич, была создана в пику легендарной «Литературной газете», которая после перехода в частные руки перестала выполнять консолидирующую роль для писательского братства. Альтернативная «Литературка», главредом которой стал Федоров, к тому моменту существовала уже полтора года и содержанием весьма напоминала боевой листок сражающейся за свои права творческой организации. Якутскому журналисту предстояла непростая задача – поднять издание на качественно новый уровень, расширить читательскую аудиторию и сформировать имидж авторитетного литературного издания. Получилось. — Когда приехал в Москву и возглавил газету, мало кто из москвичей серьезно относился к новому редактору. Чувствовался общий пренебрежительный настрой: чему нас может научить журналист из какого-то там Якутска! Но через 2-3 месяца стало понятно, что мы идем вперед и останавливаться не собираемся. Сегодня газета Международного сообщества писательских союзов — это ежемесячное 24-полосное издание с тиражом 10 тысяч экземпляров. Она распространяется в 25 государствах и 50 регионах России, обходя известностью и читательским интересом многие прежде популярные литературные журналы страны. — Спасибо за это нашей якутской журналистике. В ежедневной республиканской газете я научился работать быстро и качественно. Бывало, с утра на редакторском столе лежит один материал, а к вечеру мы уже полностью формируем выпуск. Сейчас, сравнивая уровень ведущих якутских журналистов с москвичами я, безусловно, отдаю пальму первенства землякам. Профессионализм наших «акул пера» очень высок. К слову, уже много лет журналистские силы Москвы пополняются якутскими газетчиками, которые успешно работают в столице. Это Игорь Ковлер главный редактор журнала «Чудеса
Валентина ЧУСОВСКАЯ: «Научил Господь любить дорогу…»
Первое стихотворение Владимир Фёдоров написал подростком – о том, как однажды летним вечером в его глазах вдруг волшебным образом преобразился сенокос, куда он поехал помогать родителям: Догорает закат, Золотится река, Гаснет вечер, На травах настоен. Шесть огромных стогов, Словно стадо слонов, Вереницей бредут к водопою. Не спеша на большак Их выводит вожак, Опустив до земли вилы-хобот. При ночной тишине Все слышней и слышней Их тяжелый размеренный топот. Они давят росу, Головами трясут, Опьяненные запахом мяты. И, затеяв игру, Разбежались вокруг Непослушные копны-слонята. Я лежу и смотрю На колдунью Зарю, Ну куда ж от чудес ее деться! А кузнечик поет Мне опять про свое: Торопиться не надо из детства… Согласитесь, неплохо для подростка, но всё, что сочинялось тогда, Владимир считал несерьёзным, особенно после того, как впервые в жизни увидел и услышал настоящего поэта Евгения Евтушенко, в конце шестидесятых годов посетившего Якутию. Он прошел с друзьями на деревянном карбазе «Мекешкин», специально построенном для этого путешествия, с верховьев Лены до Тикси с остановками во всех более или менее крупных населенных пунктах. Владимир Федоров: «В газетах писали об этом путешествии. Интересно, что карбаз был назван именем уникального знатока Лены и лучшего боцмана Мекешкина, который мог заработать за один рейс большие деньги, а потом легко их прогулять. Неожиданным было для меня то, что большой поэт оказался заядлым сплавщиком. А что такое река – я знал с детства. Отец мой был и капитаном, и механиком на судах, а старший его брат, проложивший путь из Красноярского края в Якутию, потерпел крушение на порогах Пьяного Быка, чудом спасшись. Все дядья начинали свои трудовые биографии с кочегаров на пароходах. Так что путь в Якутию у Фёдоровых был “по воде”. И я вырос на реке, с десяти лет сам управлял моторной лодкой». Зал, где выступал поэт, был полон. Тогда Евгений Евтушенко и его современники: Роберт Рождественский, Белла Ахмадуллина, Андрей Вознесенский – привлекали всеобщее внимание и были хорошо известны Владимиру. Ему навсегда запомнилось, как читал свои стихи Евтушенко, особенно строки из поэмы «Братская ГЭС», в том месте, где хоронили бригадира с орденом Ленина на груди: «…И не верилось нам, живым, что захлопнется крышка гроба и за Лениным, и за ним». Это произвело сильное впечатление. А также совсем ещё свежие якутские стихи “Ласточка”, “Алмазы и слёзы”. Евтушенко читал без цензурных правок, так, как было им написано. Эта смелость, свобода и ответственность за каждое слово, за каждую мысль стали ярким уроком. Позже Владимир следил за его сплавами по Алдану, Витиму, Вилюю, Колыме, во время которых Евтушенко написал около пятидесяти стихотворений о Якутии; за его поездками по стране и за рубежом, и, конечно, за творчеством поэта-сибиряка, ставшего знаменитым в мире. Так сложилось, что более чем через полвека, за год до смерти Евгений Александрович приехал в последний раз в Якутию, они случайно встретились в самолете с Фёдоровым и смогли поговорить. Владимир вспомнил тот далёкий вечер в Сангаре и впечатление, сохранившееся на всю жизнь. Для Евгения Александровича то путешествие тоже было памятным, с него началась его любовь к Якутии. После ошеломляющей встречи с живым поэтом, блестяще, актерски читавшем свои разящие правдой произведения, стихи к Владимиру продолжали приходить, несмотря на то, что он и не собирался больше их писать. Но они настоятельно требовали воплощения. Они рождались из гула, гипнотизируя еще “непойманными” словами, но вполне ясной интонацией и ритмом. Строчки и целые строфы, если их успевал записать, становились стихотворениями. Владимир Федоров: «Стихи приходят по-разному – одни робко, едва слышно стучат в окно на рассвете и с надеждой ждут, услышат их или нет? Другие бесцеремонно нагоняют в дороге и путаются под ногами весь день. Третьи с достоинством званых гостей появляются в урочный час и начинают картинно вальяжничать. Четвёртые – типичные полуночники, хлебом их не корми, только дай засидеться до третьих петухов. А есть и такие, что приходят во снах. Тогда ты вдруг оказываешься одновременно и зрителем, и действующим лицом необычного по яркости и ощущениям ночного видения, после которого просыпаешься с готовым стихотворением в голове – остаётся только его записать» («Атлантида»). Одно из таких приснившихся стихотворений – «Сон»: Черные лошади, черные лошади! Белые вспышки подков! Вихрем вздымается снежное крошево – Пена с оскаленных ртов. Стелется пар над ночною равниною, Нет ни луны, ни огня. Черные лошади мчатся лавиною, Ветер сбивает меня. Мимо несутся, сверкая белками, Гневом и болью полны. Черные лошади, я перед вами Вовсе не знаю вины. Но иссеченный колючей порошею, Слышу сквозь яростный бег: «Мало хорошего, мало хорошего Сделал ты нам, человек». Что это было? Отзвуки прошлого? Или грядущего знак? Мчались всю ночь Очень черные лошади, Вел их косматый вожак. Маленький рыбацкий поселок Тас-Тумус, где Владимир появился на свет, окружен тайгой, с детских лет исхоженной вдоль и поперек. Дыхание леса, голоса зверей и птиц вошли в плоть и кровь. Становясь то Айвенго, то Маугли, мальчишки жили свободно и радостно. После начальной школы в поселке Промышленный, а потом в Сангаре таежная жизнь продолжалась. Постройка шалашей-«штабов» летом в смолистом лесу, сооружение самого настоящего зимнего охотничьего домика собственными руками, воображаемые приключения в тропических лесах и во льдах Арктики, обсуждение видов оружия и способов охоты на льва в сравнении с приемами местных медвежатников, «добывание» огня с помощью зажигательной линзы, мечта о полете на воздушном шаре на необитаемый остров естественным образом формировали мировидение. А была такая стая дерзкая: Не боялась ни огня, ни пуль. И дрожала свора браконьерская, И крестился егерский патруль. Я не видел мускулов чугуннее, Я белее не встречал оскал. А когда мы пели в полнолуние, То озноб и мертвых продирал. И волчицы были – раскрасавицы, Просто неуемные в любви. И хотела каждая понравиться, И рычала нежно: «Позови…» И была средь них одна особая, С синевой огней из-под ресниц. Может, я любил ее до гроба бы, Только нету гроба у волчиц… Ах ты, стая, стая моя звездная, Мне такой уж больше не найти: В час охоты – хищная и грозная, В час любови – ангел во плоти. Я втяну ноздрями память: мало ли… Но в ответ не вспыхнет блеск клыков. Я – один… Я – старый горький Маугли, Переживший всех своих волков. Тайга, река были родным домом, но страстное чтение открывало другой мир и влекло в дальние страны. Читал всё: фантастику и приключения, исторические романы русских и
Людмила ВОРОБЬЁВА: «Здравствуй, моя родина…»
«Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города» (2011–2013 гг.) – непридуманная повесть, как её называет писатель Владимир Фёдоров, на мой взгляд, – ключевое по смыслам и достаточно объёмное по охвату литературно-художественного материала автобиографическое произведение, занимающее центральное место в его книге «Ночной целитель» (Москва, 2016). Повесть вобрала в себя реальные картинки детства, связанные с его малой родиной. Вселенная зарождается с детства, открывая каждому из нас поэтическое восприятие мира. Но самое сильное чувство в человеке – это сокровенное чувство его малой родины, откуда художник получает свой золотой запас и постоянно черпает вдохновение. Память с годами даёт о себе знать и возвращает нас к родным берегам. Писатель этот феномен объясняет «неосознанным томлением души», её «тайными механизмами». Родился он в селе Тас-Тумус, бывшем рыбацком селе Якутии. С берегов сибирской реки Лены и начинает автор своё повествование, которое подобно течению реки идёт через живое созерцание бытия, мира и человека, природы и национальной истории, включающей целостный духовно-нравственный путь народа. Бегут человеческие реки судеб, пронзающие миры, чтобы сливаться и расходиться и чтобы однажды соединиться навечно. Предваряя книгу «Ночной целитель», писатель Валентин Сорокин говорит о том, как её автор «талантливо и правдиво заземлил это всё на своём родном отчем крае, на доброй и трудолюбивой Якутии». Сам Владимир Фёдоров подтверждает мысли своего товарища по перу: «Повесть – в какой-то мере памятник моему селу и моим землякам». Многонациональный посёлок на берегу Лены вновь оживает в его произведении, он словно получает своё второе дыхание. Действительно ничего нет сильнее родовой, генетической памяти, когда душа так просится на родину, где всё узнаваемо и дорого, где все тайны хранятся в неиссякаемом роднике детства. В повести В. Фёдорова включается и некий мистический элемент символа, числа – мистика цифр, которую испокон веков знала история мировых культур. Здесь можно провести различные параллели, ведущие к судьбам Пушкина, Лермонтова, Гумилева, Есенина, разумеется, не трактуя их буквально. Мистическое число 37 – знак смертной черты в судьбах многих творцов. 37 лет на момент написания данной повести исполнилось и В. Фёдорову – рубеж переосмысления определённого отрезка жизненного пути. К тому же 30 лет он не был на своей малой родине – творческий импульс не только наконец-то рассказать о родине, но и найти необходимый стиль, манеру письма. Известно, что историю собственной жизни способен написать каждый. Но сделать это можно по-разному. В повести В. Фёдорова прочитывается выстраданная боль правдивых строк. Что примечательно: она создана, как поясняет автор, в необычной форме «чередования снов и воспоминаний о далёком уже детстве». Сновидения как литературный приём помогают ему выстроить художественную композицию всего произведения. Сновидения в литературе – распространенный, часто встречающийся в поэзии и прозе сюжет. «Как нередко случается, видения вбирали в себя и причудливым образом смешивали и реальность, и странную фантастику, и абсурд, и то самое ночное откровение небес, о котором мы до сих пор спорим: верить ему или нет?» – задумывается В. Фёдоров над «своеобразным феноменом» сновидений, заставляющим его жить «двойной жизнью», когда сознание и подсознание, реальность и мир призрачный соседствуют рядом. Сон – как художественное представление реальной жизни – как чисто подсознательная работа художника, которому в большей степени необходимо передать сам аромат сна, его атмосферу, а не саму суть, раскрыть природу сновидений, прежде всего, как чувственную форму подсознания. Проницательный художник прежде всего видит роль иррационального познания в творческом процессе. Повествование и задумано как воспоминания сквозь призму сна, где попеременно чередуются две ипостаси: сон и явь. Причем логика автора и его художественный анализ предельно понятны, они отличаются ясностью мысли: вначале приводится описание сна, затем идут различные ситуации, взятые им из реальной жизни, объяснение, толкование, сопоставление отдельных эпизодов сна и действительности. Роль подсознательного воспринимается в качестве исключительной величины в логическом познании. Писатель задумывается: «… а может, наша настоящая жизнь как раз не тут, не на бренной земле, как все мы считаем, а там – во снах?» Его «непридуманная повесть» состоит из тринадцати снов. Почему? В древности число 13 считалось символом любви, не опирающейся на логику, любви бескорыстной. Оно сулило успех. 13 – число Божественное, олицетворяющее символ циклического процесса конца и возрождения, смерти и жизни, старого и нового. Движение во времени идёт по спирали. Это повторение, но на каком-то ином, более высоком уровне, включающем переживания нового, но не с чистого листа, а с памятью о пережитом, прежде. Во сне нет вещей условных, нет и времени. И наши сны бывают удивительны, многоплановы, как и сама жизнь. Не исключено, иногда обманчивы. Кто из нас, вопреки всему, не верил снам и приметам? Но жизнь предлагает порой гораздо более сложные сюжеты. По убеждению Лотмана, «история проходит через дом человека, через его частную жизнь». Деревенский дом детства в повести В Фёдорова предстаёт как самостоятельный живой организм – за судьбой одного дома встаёт судьба целой деревни, а за судьбой деревни – судьба всей необъятной России. Основное место действия – посёлок Тас-Тумус. «Да, я стал первым ребёнком, зарегистрированным во вновь созданном Ленском сельсовете, в который вошли Тас-Тумус и ещё несколько соседних сёл. Ну, а не слишком удачный жизненный старт и последующие подобные неприятности заставили меня с годами поверить в поговорку корсаров: кому суждено быть повешенным, тот не утонет», – с нескрываемой, присущей ему иронией автор комментирует весьма знаковое событие, состоявшееся ровно год спустя после своего появления на свет. С изрядной долей юмора поведает он и о курьёзе самих родов, что приключились с его мамой именно в субботу, когда молоденькой фельдшерице позарез нужно было бежать в клуб на танцы, куда страстно звало вошедшее тогда в моду танго. Но смешного нет без печального. «Конец марта в Якутии – это ещё зима», – если бы не бабка Марья, растопившая погасшую печь, признается автор, он, оставленный на холодном столе, окончательно бы замёрз. В сборнике поэзии «Небесные тетради» (Москва, 2016), который состоит из нескольких авторских тетрадей, в одной из них – «Аквилонской» – в стихотворении «Рождение» В. Фёдоров представит это событие поэтически, невероятно красиво и сказочно, как будто и не было с ним никаких «младенческих злоключений», достигнув в нём максимальной художественной выразительности. Мы будто находимся вместе с ним посреди грандиозной эпической картины, молча застывшей в созерцательном равновесии, на самом краю вселенной, насквозь продуваемой колючими северными ветрами: Там, где мыс золотой до камушка, / Где серебряны гривы трав, Приняла меня Лена-Бабушка, / Повитухой моею став. ……………… И плыла
Николай КРАСИЛЬНИКОВ: «Картины хрупкого ковчега под именем Земля»
Имя поэта Владимира Фёдорова хорошо знакомо поклонникам его дарования. Первые публикации стихов молодого поэта в далёкие 80-е годы были тепло поддержаны строгим и взыскательным Юрием Кузнецовым. «Редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей… Он обладает внутренним зрением, которому открыты уже не оттенки и виды, а видение», – отмечал мэтр, знакомя читателей с творчеством В. Фёдорова. А в 1982 году у поэта в Якутске увидела свет первая книга стихов «Звёзды в снегу». За ней последовали другие – «Автограф души», «Красный ангел», «Формула любви», «Сезон зверя»… Нет, Юрий Кузнецов не ошибся в оценке творчества младшего собрата по перу, которое крепло от стихотворения к стихотворению, становилось глубже философски и многограннее в душевных исканиях. Это доказало время и новая книга поэта «Небесные тетради», вышедшая в издательстве ИПО «У Никитских ворот», (Москва, 2016). Очень трудно, живя в наше травматическое время, где абсолютно всё продаётся и покупается, попраны честь и достоинство, сохранить сердце чистым и исповедальным, особенно поэту. Владимиру Фёдорову в лучших своих стихах это удаётся. Лирическая доминанта его чётко заявлена в программном восьмистишии, открывающем книгу: Заветные крылатые тетради К закату набрались небесных сил. Не славы ради, не корысти ради Я столько лет с ладоней их кормил. Я их в полёт тревожный отпускаю, Застыв у синей бездны на краю. И верю, что они, собравшись в стаю, Под звёзды душу вознесут мою. Читать стихи Владимира Фёдорова – это, значит, постигать, а в большей степени открывать вместе с автором бесконечные картины нашего хрупкого ковчега под именем Земля: неохватную оглядь Ленских берегов во всей красоте четырёх времён года, где пролетело детство поэта, вдыхать таёжные туманы русалочьих болот, которыми довелось пройти Фёдорову с геологами, переживать встречи и расставания с любимыми людьми, и многое другое, чему порой даже нет названия. Вот, например, как это стихотворение: То ли в были это, то ли в небыли, То ли в сказке было золотой, – Мы с тобой вдвоём по небу бегали, Не боясь пробить его пятой. Мы катались с семицветной радуги, Вставшей горкой между облаков, И бросали голубые градины В шляпы недовольных стариков. Мы шутя перекликались с звёздами, Звали их к себе, на звёздный лад, И они с небес свисали гроздьями, Словно переспевший виноград. И в каких мирах мы только не были!.. Лишь одно я не пойму сейчас: То ли в были это, то ли в небыли, То ли в зеркалах влюблённых глаз? Конечно же, очарованье юностью, а точнее воспоминание о ней, не застят в книге стихи о суровых сибирских трассах, первых русских землепроходцах, о Колыме… Названия этих стихов говорят сами за себя: «Возвращение вице-канцлера», «Монолог шофёра», «Колымская баллада», «Вакханка», «Пятый элемент»… По силе эмоционального воздействия, жгучей правдивости строф, эти стихи «о славе злой и горькой Колымы», можно смело поставить рядом с шаламовскими и жигулинскими произведениями. Ведь они – сама история нашей страны. Пусть страшная, тяжёлая, но мы её помнить должны, дабы подобное не повторилось. Светлы и полны гордости за своих отцов-победителей стихи «Дети Победы», «Солдатские песни». Казалось бы, сколько минуло десятилетий со дня отгремевших победных салютов, сколько написано стихов и песен о войне – самой разрушительной в ХХ веке – но память о ней у россиян жива на генетическом уровне: Звенят от забытого смеха Воскресшие к жизни дворы: Мы – дети военного эха, Весёлой и гордой поры. Я тоже отношусь к поколению «детей военного эха», и моему миропониманию близки, дороги и понятны эти крылатые строки поэта, как и стихи о суровой природе Сибири, где «от белых вьюг богини светлолики». Волнуют стихи поэта об охотничьих тропах и таёжной живности, размышления о трагических вехах нашего Отечества, любви и ненависти… Острый взгляд Владимира Фёдорова чётко фиксирует не только невидимые движения человеческой души, но и изменения в обществе, в стране. Поэт пропускает всё интровертально через себя и только потом облекает в поэтические строки: Катит дождь дырявую телегу Над московской серой мостовой. Как же я соскучился по снегу, Как же истомился, Боже мой! Я шагаю сумрачным пилотом На неверный свет чужой свечи. На Болотной чавкает болото, Да кричат кикиморы в ночи. В чёрном баке тощая жар-птица Доедает чьи-то пироги. Недовольным псом рычит столица, Но кормильцам лижет сапоги. Купола сникают в летаргии, С серостью и пошлостью смирясь… Нету снега – вот и нет России! Всю втоптали, бедолагу, в грязь. Завершается книга циклом стихов «Африканская тетрадь». Её составили стихи Владимира Фёдорова о своём путешествие на «чёрный» континент. Стихи необычные, не «туристические», в них много поэтических находок, солнечных улыбок, метких наблюдений, взрывных ассоциаций… Вот лишь некоторые названия: «Стихи на фоне пирамид», «Фараон», «Абиссиния», «Танец массаев», «Драконовы горы»… В «Африканской сюите» есть такие строки: Прожигая переливы аметистового фронта, Над саванной расцветает незнакомая звезда, И апострофы жирафов над строкою горизонта Отмечают ударенья, чтоб запомнил навсегда. Только прочитав стихи до конца, можно понять, что автор прав, ибо многое, написанное им, действительно запоминается, навсегда. В конце заметок хотелось бы сказать и о творческой манере Владимира Фёдорова. Известный русский философ Розанов делил слова на «рождённые» и «знаемые». Читая стихи поэта, чувствуется, что он предпочитает, как всякий мастер, работать со словами «рождёнными»: многие его произведения отмечены высокой культурой стиха, отчётливостью и ясностью слога, свежей образностью и музыкальностью. Добрые слова о творчестве своего коллеги в разные годы говорили такие непохожие и прекрасные поэты, как Валентин Сорокин, Владимир Бояринов, Валентин Устинов и многие другие. Веским тому доказательством может стать и новая книга стихов Владимира Фёдорова «Небесные тетради». СПРАВКА: Красильников Николай Николаевич (19 декабря 1948 – 8 сентября 2017). Поэт, прозаик, эссеист, переводчик, критик. Родился в Ташкенте. Часть детства и отрочества провёл в волжском городке Кинешме. С юности работал на заводе, затем служил в армии — в группе Советских войск в ГДР. Закончил педагогический институт как преподаватель русского языка и литературы. Работал в издательствах. Был главным редактором журналов «Звезда Востока» (Ташкент), «Охотник» (Москва). Автор более 60 книг стихов, рассказов, повестей для детей и взрослых, общий тираж которых составляет более четырёх миллионов экземпляров. Самые известные — «Хвостатая азбука», «Чего не увидел Мюнхгаузен», «Сел на берёзу тетерев», «500 загадок», «Волшебная верёвочка», «Охотничья избушка», «Перо синей птицы», «Олений родник», «Здравствуй, Колумб!», «Тропой полосатого зверя», «Тайна охотничьего домика», «Аистиный снег», «Потерянный рай». Он писал о классиках и современниках М.Булгакове, С.Айни, Г.Гуляме, Ч.Айтматове, Н.Рубцове, А.Передрееве и многих других.
Альберт ОГАНЯН: «Грани таланта на двух языках»
Владимир Фёдоров – из тех писателей, которые сами выстраивали свою творческую судьбу. А начиналась она в одном из самых северных и дальних краёв России – в Якутии, в маленьком рыбацком селе на берегу великой реки Лены. «Таёжные университеты» тех мест, конечно же, не способствовали быстрому продвижению таланта в литературный центр страны, но зато они с самого рождения напитывали будущего писателя сокровенными знаниями природы, учили голосам птиц и зверей, пению метелей и шепотам снегопадов, охотничьим и рыбацким секретам, общению с простыми и сильными людьми Севера, и всё это с годами очень пригодилось ему при написании произведений, отмеченных божьим даром и собственным стилем. Полученные позже профессии геолога и журналиста, тяга к путешествиям и историческому прошлому Сибири и России тоже внесли свой вклад в творческий багаж Владимира Фёдорова. Наверное, поэтому в последней трети своей биографии он совершил быстрое восхождение на московский литературный Олимп, пройдя путь от мало кому известного литератора из Якутии до всеми признанного мастера слова, которому неслучайно доверили руководство одной из ведущих писательских газет России. Сегодня Владимир Фёдоров – автор 25 книг поэзии, прозы и публицистики, а также более десятка поставленных пьес. В небольшой статье, естественно, нет возможности проанализировать и оценить все их художественные достоинства, их значимость и своеобразие. Поэтому, для начала, я выберу только один из многих стихотворных сборников Фёдорова, составивших целый поэтический мир. Сделать этот выбор мне легко, поскольку книга «Такова судьба гусарская» была первой, подаренной мне автором семь лет назад и в тот же день внимательно и с интересом прочитанной. Владимир тогда только переехал в Москву и стал главным редактором писательской газеты в знаменитом и намоленном Доме Ростовых, где я работал в соседнем кабинете секретарём по национальным литературам. Так вот, небольшая книжка, посвящённая 200-летию победы в Отечественной войне 1812 года, наглядно убедила меня в наличии у её автора особого поэтического таланта. Казалось бы, тема войны должна была быть в этом сборнике доминантной, однако важнейшей для всех героев и самого автора стала тема любви – лирических взлётов и трагедий гусаров – вопреки стереотипным представлениям о их показной грубоватости и напускной беспечности. Фёдоров сумел по-особому преломить взгляд на «судьбу гусарскую» и внёс в летопись 1812 года свой вклад, который был даже отмечен медалью Русской Православной церкви. Правда, об этой награде, как и о других своих регалиях, Фёдоров при нашем знакомстве не распространялся. С первых же дней признав Владимира Фёдорова настоящим русским поэтом и представляя его нашим коллегам именно таким образом, я ждал подтверждение собственных выводов из уст московских знаменитостей. Как здорово, что этого пришлось ждать недолго, и подтверждение пришло с самой неожиданной стороны. Однажды мы с Владимиром, затеяв небольшую дружескую дискуссию о современном стихотворчестве, почти одновременно произнесли имя Юрия Кузнецова – выдающегося русского поэта нашего времени, безусловно признанного всеми ценителями и знатоками жанра, к сожалению, безвременно покинувшего этот мир. А следом обнаружилось, что мы оба были в числе тех счастливых людей, которым не только довелось близко общаться с Юрием Поликарповичем, но и иметь с ним творческие взаимосвязи. Оказалось, что именно Юрий Кузнецов первым обнаружил самобытный талант молодого поэта Владимира Фёдорова во время поездки в качестве мэтра-наставника на совещании молодых писателей Якутии в конце 1979 года. А в начале 1980 года очень популярный тогда журнал «Литературная учёба» представил всесоюзному читателю большую подборку стихов Фёдорова с обстоятельной и благожелательной рецензией Юрия Кузнецова. Тем, кто близко знал Юрия Поликарповича, было хорошо известно, как он не щедр на похвалы, а тут он писал: «У него (Фёдорова) редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей. И как при этом расширяется объём стиха! Несомненно, тут кроются большие потенциальные возможности…» Какое замечательное предвиденье классика! А ведь он написал это почти сорок лет назад… Сегодня я могу однозначно подтвердить, что Фёдоров не только полностью оправдал все надежды Юрия Кузнецова в поэзии, но и добился серьёзных успехов в других жанрах. Роман «Сезон зверя» – второй подарок от Фёдорова – занимает особое место в его прозаических произведениях, недаром он был отмечен, наряду с пьесой «Одиссея инока якутского», Большой литературной премией России. Эта книга читается запоем и одновременно держит читателя в напряжении, свойственном лишь лучшим детективным романам, хотя и не относится к упомянутому жанру. Секрет, наверное, в том, что писатель рассказывает о необычных пересечениях путей и судеб геологов и медведей, волею случая оказавшихся вместе в далёких горах Верхоянья близ Полюса холода. Да к тому же переплетает в романе три жанра – реализм, мистику и фантастику, демонстрируя при этом богатую палитру изобразительных средств. Написать такой роман, по моему глубокому убеждению, мог лишь человек, не только прекрасно владеющий пером, но и являющийся глубоким знатоком дикой природы Севера и опытным следопытом – настолько тонко и убедительно он раскрывает поведение и повадки медведей, ставших, практически, главными героями произведения. Очень часто читателя не покидает ощущение, что автор лично пережил многие события и коллизии романа. И это действительно так. Для меня стало приятным сюрпризом, когда я узнал, что Владимир, оказывается, в молодости был чемпионом Якутии по стрельбе, мастером спорта СССР. Учитывая, что в Якутии почти все мужчины охотники, и почти все они умеют прекрасно стрелять, стать среди них первым не так-то просто. И этот особый «стрелковый» опыт автора тоже нашёл своё место в романе. «Сезон зверя» произвёл на меня столь сильное впечатление, что я стал мысленно искать что-то похожее в русской прозе за последние 30–40 лет практической работы в литературе, чтобы сравнить с прочитанным, но ничего похожего и близкого по уровню найти не смог. По-моему, это первая серьёзная попытка глубокого художественного осмысления сложнейших и актуальных проблем взаимоотношений человека с дикой природой… Третье произведение Фёдорова, о котором нельзя не сказать – это пьеса «Созвездие Марии», воплощённая в замечательный спектакль народным артистом России, лауреатом Госпремий СССР и РФ Андреем Борисовым. Мне повезло присутствовать на московской премьере этой постановки, приуроченной к 380-летию вхождения Якутии в состав России. В пьесе переплетены две главные темы: героизм и самоотверженность первооткрывателей арктических пределов России XVIII века и великая жертвенная любовь главных героев этой полярной саги – Марии и Василия Прончищевых. Пьеса Фёдорова с её драматургической насыщенностью, динамичным развитием событий, исторической достоверностью и лирической наполненностью дала огромный потенциал для её музыкально-драматического воплощения на сцене. Этим в полной мере воспользовался не только режиссёр, но и талантливый русский композитор Виктор Климин, музыка которого, изящно вплетённая в