Андрей КРИВОШАПКИН: «Я смотрю на мир глазами эвена…» Стихи
Общеизвестно, что любого писателя во многом определяет место, где он появился на свет, его малая родина, первые шаги по её земле, первые слова, услышанные на материнском языке, первые собственные открытия окружающего мира. Недаром говорят, что в раннем детстве все мы получаем три четверти знаний, что дано обрести до конца жизни. И насколько ярки и необычны эти детские впечатления и открытия, – настолько и своеобразным может стать творчество будущего поэта или прозаика. В этом смысле Андрею Кривошапкину, повезло, хотя, с точки зрения обычного современного человека, детские годы его выглядят весьма суровыми воспитателями. Он появился на свет в предвоенную зиму 1940-го, в одном из самых холодных мест на Земле – в горах Верхоянья, где издревле пролегали кочевые пути эвенского рода Ламынха. Его люлька висела то под брезентовой кровлей промороженной палатки, едва обогреваемой маленькой железной печью, то на боку ездового оленя-учаха, бредущего по сугробам, наледям и опасным горным тропам. Чуть позже первым «детским садом» будущего писателя стал олений караван, на котором мать Андрея, рано потерявшая мужа и заменившая его на «трудовом фронте», перевозила в холод и голод за многие сотни километров грузы для заполярного рудника. Позже он напишет об этом: И вошли в мою жизнь дороги, Снежный путь бесконечно долгий Сквозь глухую полярную ночь. Я в обнимку со стужей ехал… В таких условиях выживали далеко не все маленькие дети. Их семья тоже потеряла двоих. Но после долгой и безжалостной зимы наступала несущая надежды весна, а за ней – хоть и короткое, но такое желанное лето. Суровые горы добрели, их склоны покрывались травами и цветами, товарищами по играм малышам становились новорождённые оленята и щенки охотничьих лаек. В синеве неба заводили хоровод гордые орлы, в прозрачных речках плескались серебряные хариусы, у высоких пиков паслись снежные бараны, на ягодных полянах и в орешниках пестовали своих малышей бурые медведицы… И весь мир вокруг, живущий по законам первозданной природы, тоже становился воспитателем, уже по-доброму наставляя маленьких жителей гор и щедро наделяя их особыми знаниями, особым зрением. Неизбывная красота величественных скал, первозданная чистота снегов, хрустальность вод, мудрость традиций древнего эвенского народа, непростое послевоенное взросление, согретое добротой материнского сердца, и сформировали его особую поэтическую душу, подарили свой голос, отчетливо звучащий в многоголосье российской литературы. «Я смотрю на мир глазами эвена», – говорит и сегодня Андрей Кривошапкин, хотя с поры детства он прошёл множество дорог далеко за пределами родного Верхоянья, став общественным и государственным деятелем российского масштаба. Этот «взгляд эвена», за которым стоит особая культура, история, ментальность и привлёк меня к стихам Андрея Кривошапкина, переводить которые было интересно и легко. Особенно замечательно пошла работа, когда я вспомнил свою геологическую молодость и оказался на три месяца в горах – не очень далеко, по северным понятиям, от родины Андрея Кривошапкина. Было такое ощущение, что сама природа, тайные духи гор и предков кочевавших неподалёку эвенских родов пришли мне на помощь – строки переводов словно сами ложились на бумагу. В итоге они и составили значительную часть этой книги. Хотелось бы сказать ещё об одном. За долгие годы знакомства и дружбы я видел Андрея Васильевича при высоких должностях и в опале, в минуты торжества и в часы горестных раздумий, но он всегда оставался Человеком в высоком смысле этого слова, им всегда руководили доброта, порядочность, совестливость, чувство справедливости. Поэтому, совсем неслучайно, став народным депутатом страны, он осенью 1991-го защищал российский Белый дом от путчистов, а осенью 1993-го уже сам оказался в этом же доме под огнём танков. В пожаре погибла рукопись его миниатюр, но сам автор, к счастью, остался жив, написав потом одно из самых своих пронзительных и болевых стихотворений «Письмо из горящего дома». Надо заметить, что он пошёл во власть не за политическими или иными дивидендами, а только для того, чтобы помочь своим сородичам, которые после разрушения советского государства, уделявшего им немало заботы, буквально осиротели. И Андрей Кривошапкин многое сумел сделать в этой сфере на посту народного депутата России и Якутии, одного из руководителей Государственного Собрания Республики Саха, президента Ассоциации коренных малочисленных народов Севера. При этом он ни на день не выпускал из рук перо – писал стихи, повести для детей и взрослых, романы о прошлом и настоящем своего народа, острую и злободневную публицистику. Признанием его литературных заслуг стало присвоение Андрею Кривошапкину высокого звания «народный писатель Якутии» – первому и единственному пока представителю малочисленных северных народов… Стихи Андрея КРИВОШАПКИНА Я – эвен Я – эвен, и тем горжусь. Языком своим горжусь, Все заветные слова В нем с волненьем нахожу. Он сумел в себя впитать Глубину и широту Все, что мне пропела мать, Ее душу и мечту. Веру в будущность свою, В возрождение свое… Пусть не все я допою, Сердце вдруг замрет мое, Но останутся всем вам – В мыслях, чувствах и строке – Мной рожденные слова На эвенском языке. Земля предков Наши предки край отцов любили, Лес и горы свято берегли. Уходя в тайгу, огонь кормили, Чтобы помогал им Дух Земли. И с охоты дальней возвращаясь В родовое крепкое жилье, К этому же Духу обращали Первое приветствие свое. Все они в ладу с природой были, Преданность и нежность ей несли, Потому и сами в мире жили, Как в объятьях матери-земли. Хоть порой и дикими считали В те года таежные края, – Наших предков взор они ласкали, Зверь и птица были им друзья. Сверхцивилизованный двадцатый И до сюда дотянулся век. Только ли не слишком горькой платой Платит за прогрессы человек? Черным камнем душу прижимая, Боль и слезы больше не тая, От ушибов и от ран стоная, Плачет день и ночь земля моя. Скалят зубы взорванные глыбы, И, печально чешуей горя, Вниз плывут отравленные рыбы – Обвиненье всем золотарям. Выжжена, отравлена, изрыта, С ягельником мертвым на груди, Колеями до костей пробита, – Что она сулит нам впереди? Не алмазным блеском ослепленный,А от горя потерявший след, Бродит мой сородич потрясенный, Как изгой, по собственной земле. Стойте, о великие народы! Где ваши великие умы? Дух Земли, что будет через годы? Что оставим нашим детям мы?.. Раздумья у Джугджура Лишь шелест деревьев могучих Здесь звон тишины нарушал. Лишь ветер, ласкающий кручи, К вершинам Джугджура взлетал. Лишь бился родник, словно венка На сером виске у горы, Да тихая песня эвенка Звучала до поздней поры. Он шел по тропе своих предков, Он
Николай ГАБЫШЕВ: «Двадцать шагов». Рассказ
В 2023 году отметило своё 385-летие село Русское Устье, без сомнения, одно из самых уникальных в России. Сколько деревень, сёл и даже городов ушло в небытие в нашей стране за четыре прошедших века, а вот Русское Устье сумело сохранить себя. Хотя при рождении на самом краю Ойкумены, где заполярная Индигирка впадает в Ледовитый океан, было буквально окружено кольцом суровых арктических стихий, свирепых метелей и морозов, иноязычных народов, чужих обычаев и верований. И при всём этом крошечное поселение не только смогло выстоять, но крепостью своих русских корней и духа сохранило древний язык предков, их исконную культуру и христианскую веру. Главным собирателем фольклорного богатства русскоустьинцев оказался Николай Габышев, известный не только всей Якутии, но и России как талантливый прозаик, драматург и переводчик. Я имел честь хорошо его знать. Так сложилось, что, окончив в первый военный 1941-й год отделение русского языка и литературы Учительского института, Габышев был направлен на далёкую Индигирку, где стал сначала учителем, а затем директором школы райцентра Аллаиховского района, на окраине которого и находилось Русское Устье. Юный 19-летний учитель с волнением ожидал встречи с загадочными суровыми людьми с окладистыми бородами, считая, что их общность держится на каком-то религиозном фанатизме, на раскольничестве или сектантстве. Но всё оказалось не так ‒ в домах русскоустьинцев ещё висели иконы, но вера уже тихо угасала, молились одни старики, а молодёжь посмеивалась над ними. Тем не менее, как вспоминал Николай Габышев, «русскоустьинцы сразу отличались: видно было, что это не обычные русские «с материка», с Лены или Сибири. Это были другие русские. Именно русские, не якуты, не юкагиры. Но и не совсем русские. В большинстве своем черноволосые, смуглые и черноглазые. Были и русоволосые, и белолицые, синеглазые ‒ никак не похожие на якутов или юкагиров. Было трудно понять их скорую русскую речь с подчёркиванием шипящих, с долгими гласными и совершенно непостижимыми ударениями…» Первыми учителями этого необычного языка для Николая Габышева стали его собственные ученики из Русского Устья, которые, окончив в родном селе четыре класса, продолжали учёбу в школе-семилетке райцентра. Заниматься с ними было непросто, они хоть и владели обиходной школьной речью, но ещё долго писали и говорили по-своему, не ладили с шипящими, не признавали предлогов. Они никогда не видели и не представляли себе настоящего зелёного леса, полей и городов, многих домашних и диких животных. Но зато подопечные Николая Габышева, их родственники и односельчане отрыли для молодого учителя свой уникальный и неведомый мир. В итоге он составил словарь их языка, инициировал научную экспедицию в Русское Устье и записал полтора десятка былин, сотни песен и загадок, более 60 сказок. Надо сказать, что эти записи были сделаны очень своевременно, поскольку буквально через год самый главный сказочник Русского Устья ушёл из жизни. Наверное, Николаю Габышеву было обидно, когда все собранные им материалы оказались опубликованными под фамилией руководителя упомянутой экспедиции. Но Николай Алексеевич был человеком широкой души, необидчивым и незлопамятным. Проработав вместе с ним в 1980-е годы лет пять в одной редакции литературных журналов, я ни разу не слышал, чтобы он посетовал на эту несправедливость. А вот о Русском Устье и его жителях вспоминал часто ‒ с увлечением и самыми добрыми чувствами. Некоторые из устных историй, рассказанных нам, коллегам по литературному труду, превращались поздно или рано под пером Николая Алексеевича в опубликованные произведения. Особенно запомнились мне «Двадцать шагов». Этот рассказ перевёл с якутского на русский язык сам Валентин Распутин. ДВАДЦАТЬ ШАГОВ У каждого из нас есть на памяти случай, и чаще не один, который не забывается никогда. И не просто не забывается, а живет в тебе какой-то особой и таинственной жизнью, пытает тебя или греет, заставляет размышлять, помогает отчетливей видеть себя и людей. Есть такой случай и у меня. Я мог бы сосчитать, сколько прошло с той поры лет, но поверьте, что было это давно, я был тогда молод и неопытен, горяч и самонадеян и работал учителем на Севере, в тундре, среди поречан-индигирцев. И вот однажды в конце зимы мне пришлось идти километра за четыре в ближайший поселок оленеводов и охотников с лекцией о международном положении. Поселки такие называются «дымами». Стоят среди голой тундры несколько юрт, покрытых дерном и заваленных снегом, и пускают дымы. Живет в них человек тридцать — сорок, и если на лекцию соберется четвертая часть, это уже хорошо. Вспоминается, что в то время киномеханику, чтобы выполнить план, достаточно было восьми зрителей. Ко мне на лекцию пришло гораздо больше. Жарко топилась печь, мужики, не снимая теплой меховой одежды, расселись на скамьях и, приготовившись к удовольствию, запалили самокрутки и трубки. Не отстали от них и женщины, которых было вполовину меньше; в этом занятии что русские, что якутские представительницы прекрасного пола на севере почти не отличались одна от другой, чадили почем зря. Минут через пятнадцать я уже не различал лиц перед собой, однако, оторвавшись от бумажки, рассмотрел, что со скамеек моя аудитория сползла на пол и, причмокивая, внимательно и самозабвенно наблюдала, как я, не зная препятствий, прохаживаюсь по нашей матушке-планете, будто господь бог, ведая и правых, и виноватых. В какой-то связи, не помню, чего ради, я упомянул свиней — может быть, как аллегорию, чтобы посильней кого-то заклеймить, и это задержало мою лекцию. Оказалось, здесь не знают, что такое свинья, никогда не видывали ее в глаза. Все вместо мы стали обсуждать, на кого из местного животного мира она похожа, и пришли к заключению, что на нерпу, которая ходит по земле. Аудитория оживилась, на меня стали смотреть с интересом и, очевидно, принялись ждать чего-нибудь в этом же роде. И даже когда в конце встречи я не смог ответить на вопрос одного старика, совершенно вразумительно назвавшего полным именем абиссинского императора и интересовавшегося, за что тому присвоено звание генералиссимуса, мною все равно остались довольны и на прощание в награду сунули в руки почти метрового мерзлого чира. Заря угасала; когда я вышел, огромное беловато-синее небо было раскрыто, в нем мерцали две-три звездочки. На улице меня поджидала, чтобы вместе идти, фельдшерица Огра Шахова, наведавшаяся к кому-то из больных. Огра — от Агриппины, она была родом с Усть-Индигирки, из тех досельных русских, которые по преданию пришли туда на кочах по морю еще до заселения Сибири. У них особенный, ни с чем не сравнимый выговор — мягкий, шипящий, с живой архаикой в словах: шебя, вше, ешшо, несчашшо, жнаю, ми, ти, криша, хоромины.
Владимир ФЁДОРОВ: «Варфоломей, от которого офанарели…» Портрет
На нашей улице Павленко в писательском посёлке Переделкино 12 мая бывает особенная атмосфера – в этот день родился Андрей Вознесенский, который прожил здесь несколько десятилетий и закончил свой путь на творческой даче в самом начале улицы. Я прохожу мимо его дома практически каждый день и, конечно же, невольно вспоминаю знаменитого поэта и плеяду его великих друзей-шестидесятников. К слову сказать, они все тоже жили в Переделкино ‒ Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Василий Аксёнов… Каждый из них достоин множества восторженных слов, но сегодня я хочу рассказать об одном из литературных героев Андрея Вознесенского, тоже весеннем имениннике и кумире моей молодости по фотографической части ‒ Варфоломее Тетерине. В 2026 году ему исполнилось бы 99 лет, а в 2027 ‒ и все 100. Так что есть повод вспомнить историю 1970-х годов, навсегда соединившую имена Вознесенского и Тетерина. Начиная с 1960-х годов, Варфоломей Тетерин больше 20 лет был фотокорреспондентом главного информационного агентства страны ТАСС по Восточной Сибири и Дальнему Востоку, то есть, в его непосредственные «владения» входила огромная территория от Красноярска до Чукотки и от Норильска да Сахалина. Чукотка. Фото Варфоломея Тетерина А учитывая, что многие задания фотокору исходили из идеологического отдела Кремля, он и полномочия получил почти королевские – любая просьба Тетерина по перемещению в самую дальнюю точку «его территории» или по организации съёмок беспрекословно исполнялась руководителями областей. Так, к примеру, чтобы показать по заданию Кремля «Мощь Советского Севера», он зимой на несколько дней перерыл знаменитую трассу «Колыма», а потом разом пустил по ней все скопившиеся большегрузы и заснял бесконечную колонну с вертолёта… Варфоломей в годы своей славы Кочуя из конца в конец своих владений, Тетерин тем не менее имел основную штаб-квартиру в Якутске, где работала в научном институте его жена-биолог, а также в алмазном Мирном, который в те годы был в центре внимания советской и зарубежной прессы. Он был старше меня на четверть века, и когда я в середине 70-х пришел в журналистику, Варфоломей Тетерин уже стал легендой, можно сказать, мировой, на его груди висели супер-камеры японских и европейских фирм, о которых прочие советские фотокоры и мечтать не могли. Но в отношениях с нами, младшими собратьями по светописи, Варфоломей Семёнович не проявлял никакой звёздности, был подчёркнуто доброжелателен и всегда готов чем-то помочь, что-то подсказать из своего огромного опыта. Да сами его фотографии, опубликованные и в «Социалистической Якутии», где я делал первые журналистские шаги, или во всесоюзных изданиях ‒ были наглядными уроками мастерства. Хотя некоторые самые яркие и оригинальные его работы можно было увидеть только дома у Варфоломея Семёновича или его близких друзей. Причина таилась в том, что эти снимки казались слишком смелыми для советской печати, не укладывались в идеологические каноны тех лет, а потому и не имели права быть напечатанными внутри страны. Но ТАСС работал ещё и на зарубежные издания, и вот там агентство позволяло ведущим фотографам немного расширять свои рамки, чтобы показать Западу творческую свободу в СССР. Тетерин, естественно, этим пользовался, хотя похвалиться публично своими достижениями на этом фронте часто не мог. Магадан 60-х годов. Фото Варфоломея Тетерина Так, например, практически никто не узнал, что его фотография первой якутской фотомодели (тогда и слова такого не знали), красавицы и поэтессы Нади Сенькиной украсила обложку французского журнала «Пари-матч» (Paris Match). Студентка иняза Якутского университете тех лет Надя, с которой мы до сих пор храним дружеские отношения, рассказывала, как Варфоломей «мучал» её целый час в дерзкой мини-юбке с бокалом вина в руке, через который он ловил луч закатного солнца. И поймал, покорив парижских редакторов! Ещё один портрет Нади получил золотую медаль на международном фотоконкурсе в Праге. При этом Варфоломей не просто фотографировал красивую девчонку, а делился с нею своими знаниям и талантом фотографа. Вот как вспоминает об этом теперь сама Надя: ‒ Вэл (как звали друзья Вафоломея) научил меня выстраивать кадр, композицию, работать с цветом и контражуром, позировать так, чтобы в статике передавать динамику. Он сумел передать мне свою творческую увлечённость и осознанность, что фотосъёмка ‒ не забава, а серьёзная работа по обе стороны объектива. Всё это через годы легло в фундамент моей собственной фирмы ‒ рекламного и модельного агентства «Северина». Работая с профессиональными фотографами, я сама озвучивала идеи рекламных снимков, часто выстраивала композиции, требовала качество исполнения… В 1978 году, в «Литературной газете» появилось стихотворение Андрея Вознесенского «Якутская Ева», посвящённое Тетерину. А этому предшествовала одна из самых ярких легенд Варфоломея. В 1971 году, фактически контрабандой, Тетерин отправил на международную фотовыставку в Италию свою фотокартину «Моржихи» и…завоевывал главный приз ‒ «Хрустальную фотокамеру» плюс огромную по тем временам сумму в десять тысяч долларов. Но почему это надо было делать тайно? Да потому, что на снимке были изображены две совершенно раздетых женщины, сидящих на ледяных торосах моря Лаптевых в бухте Тикси. Это был явный перебор даже с учётом послаблений «сделано для заграницы». Как такая «безнравственность» могла попасть на публичную выставку из страны высокой коммунистической морали! Западная прессы восторженно кричала: «Русские женщины растопят льды Арктики!», «Так Советы обязательно построят коммунизм!», а наши главные идеологи были в ужасе. Но, как говорится, победителей не судят, и Варфоломею сошла с рук вольность, хоть и на получение награды в Италию его не пустили. Зато круги славы и репродукции в западных газетах и журналах разошлись так широко, что фотографию увидел и пожелал заиметь сам президент Америки Ричард Никсон. По его заданию сотрудник американского посольства в Москве прилетел в Якутск и выкупил у Тетерина цветное фото вместе с негативом. На вопрос, сколько ему тогда заплатил Никсон, Варфоломей Семёнович скромно отвечал: «Дофига…» С той поры, как мне кажется, из рук Варфоломея появлялись только черно-белые изображения «Моржих» ‒ видимо, такова была договорённость с Никсоном. Одну такую картину и увидел Андрей Вознесенский в частной баньке города Мирного, куда он прилетел в 1976 году. А увидев – захотел повестить в свой кабинет. Найти подгулявшего Варфоломея (был у него такой грешок) удалось не сразу, но он пообещал сделать поэту подарок. И сдержал слово ‒ назавтра всунул немалого размера картину в дверь уже почти взлетающего самолёта. Следом и появилось упомянутое стихотворение Вознесенского. Якутская Ева Варфоломею Тетерину У фотографа Варфоломея с краю льдины, у тёмной волны, якутянка, «моржиха», нимфея остановлена со спины. Кто ты, утро Варфоломея, от которой офонарели стенды выставки мировой? К океану от мод
Галина КЭПТУКЭ: «Оленёнок Бугды и Смутное время». Рассказы
18 января 2026 года исполнилось бы 70 лет со дня рождения Галины Варламовой-Кэптукэ – талантливой эвенкийской писательницы и учёной, доктора наук и замечательного человека, посвятившего всю свою жизнь родному народу. К сожалению, она ушла из жизни в 2019 году, но оставила после себя уникальное литературное и научной наследие. Галина родилась в 1951 году в семье оленевода-охотника в посёлке Кукушка Амурской области. Взятый ею литературный псевдоним Кэптукэ – название одного из древнейших эвенкийских родов, кочевавших по реке Джетуле, и на русский язык это слово переводится как «выслеживание зверя». Помню, Галина Кэптукэ заявила о себе как писательница с середины 1980-х годов, когда я тоже только входил в литературу. Начинала она с художественных очерков и печаталась в журналах «Полярная звезда», «Розовая чайка», «Северные просторы» и других региональных и центральных изданиях. В 1989 году вышла в свет первая художественная повесть Галины Кэптукэ «Имеющая своё имя, Джелтула-река», и это был очень яркий литературный дебют. В 1993 году за книгу прозы «Маленькая Америка» писательнице была присуждена премия «Звезда утренней зари» Ассамблеи малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока. Северным читателям также хорошо известные ее последующие книги «Серебряный паучок» и «Рэкет по-тунгусски». Галина Ивановна была автором фундаментальных научных трудов по языку и фольклору эвенков, а ещё ‒ инициатором возрождения и обустройства родового стойбище эвенков Бакалдын под Якутском. Я хорошо её знал, и нам не раз доводилось беседовать о древних обычаях, обрядах и религии её сородичей. Во время одной из встреч в Бакалдыне я и сделал этот снимок у священного дерева предков Галины. Галина ВАРЛАМОВА Оленёнок Бугды уносит мою болезнь. Рассказ Отец уехал за стариком Чэриктэ, который кочует в верховьях Икэ. Путь до него составит три дня. Да пока отец погостит у Чэриктэ денёк-другой, так что вернутся они не раньше недели. Мы остаёмся одни: мама, тётка Маре и мы, дети. После отъезда отца мама проветривает содержимое вьюков священного белого оленя Дурбая. Там же, в инмэке, лежит высшуенный рог. Он нужен отцу, зачем — не знаю. Мать подаёт рог Маре и просит подвесить его хорошо на ветку дерева, пусть проветрится. Тётка исполняет поручение. Мы спокойно пьём чай, когда я вдруг слышу, что пёс Уптан, оставшийся с нами, что-то с наслаждением грызёт. Я выглядываю из палатки — Уптан грызёт тот самый рог! — Что там? — спрашивает мама, видя моё испуганное лицо. — Уптан грызёт рог, тот самый… — отвечаю я. Мать выскакивает из палатки, отбирает рог у собаки, ударив её палкой. Пёс визжит и убегает. Рассерженная и взволнованная, мама заходит в палатку. — Что ты наделала?! Неужели нельзя было положить рог так, чтоб он не упал! — говорит она Маре. — Что теперь скажу Ивану? Не тебе объяснять, для чего ему этот рог. Маре молчит. Что ей ответить, виновата она. Что скажет папа, когда приедет? У мамы нет настроения, она молчит. Меняется настроение и у всех нас. Это очень плохо, что необыкновенный рог погрыз пёс. Мы боимся не отца, мы боимся того, что этот случай может принести несчастье. Я почему-то ничего не ем, начинает болеть горло. Мне становится трудно дышать, потому что моя шея отчего-то становится толстой. На следующий день я прихожу в себя только временами. Вижу, как суетятся около меня мама и тётка. Временами я слышу их разговор и опять ничего не помню. Просыпаюсь от звона колокольчика. Где он звенит? И почему так сильно звенит, будто постоянно трясут им? Я открываю глаза. Около меня сидит тётка, дверь палатки открыта. На переднюю жердь палатки подвешен найденный на Джелтуле колокольчик, к нему привязана верёвка. Мать стоит у двери и, дёргая за верёвку, звенит колокольчиком. Звон колокольчика летит и летит куда-то. Мама звенит и звенит колокольчиком, потом её сменяет тётка, и не умолкающий звон стоит у меня в ушах. «Это они хотят вернуть папу, они зовут его, чтоб он вернулся скорее домой. Когда вернётся отец, я обязательно поправлюсь, он что-нибудь придумает, он как-нибудь вылечит меня», — думая так, я опять проваливаюсь куда-то. Опять тревожный звон будит меня. Бедная мама не отходит от меня, в её глазах страх. — Приехал отец? — спрашиваю я. — Нет ещё, но он вернётся с дороги, он услышит колокольчик и поймёт, что у нас беда. Просыпаюсь вновь и слышу голос отца. Он кладёт мне на лоб смоченную водой тряпку. Здесь же в палатке старик Чэриктэ. Как так быстро вернулся отец, неужели он смог доехать и привезти Чэриктэ всего за два дня? Оказывается, он встретил Чэриктэ на полпути, тот уже сам направлялся к нам. — Ты слышал колокольчик? — спрашиваю я у отца. — Да, я услышал его и быстро вернулся. Теперь ты поправишься, Чэриктэ вылечит тебя. Вечером в нашей палатке раздаются звуки бубна и пение Чэриктэ. Я то проваливаюсь куда-то и ничего не слышу, то слышу издалека голос поющего Чэриктэ. Начинает светать. Отец поднимает заднее полотнище палатки, с одной стороны ставит две молоденькие срубленные берёзки, с другой— две лиственницы. Мать делает из новых разноцветных тряпочек серёжки. Меня поднимают, поят чаем. — Скоро придут олени. Когда белый оленёнок Бугды придёт к малу, ты должна его сама поймать, — говорит отец. Я лежу и жду. Оленей ещё нет. Но вот слышно, как раздаются шаги оленёнка, он ходит по самнгину, потом вдруг, весело отстукивая копытцами, приближается к малу. Рядом со мной мешочек с солью, я беру его и начинаю греметь подвешенными к нему копытцами. Оленёнок заглядывает в палатку. Протягиваю ему соль, поднявшись с постели, он лижет её языком. Я обхватываю его крепко за шею. Как только я обхватываю за шею оленёнка, отец накидывает на него узду. Прямо здесь, в палатке, папа надрезает кончики его ушей, я надеваю тряпичные серёжки, привязываю к хвосту несколько новых полосок материи, и мы отпускаем его. Встряхнувшись, задрав свой короткий белый хвостик, Бугды мчится прямо от малу в тайгу. Он убегает, унося с собой мою болезнь. Я опять засыпаю и сплю долго-долго. Просыпаюсь только на второй день. Спрашиваю, где Бугды. Бугды не приходил. Не пришёл Бугды и на следующий день, и на другой. Он унёс мою болезнь далеко-далеко. Что делал вчера, камлая, Чэриктэ, я почти не видела, потому что мне было плохо. Только его пение и звук бубна помогали мне преодолевать боль, тошноту и головокружение. Чэриктэ поёт хорошо, его голос звучен, хоть он и стар. Голос Чэриктэ звал меня куда-то высоко-высоко, в небо, подальше от Нижнего мира, туда, где живёт Айихит-эни. Моя заболевшая птичка-душа, птичка-оми тоже стремилась вместе со мной ввысь. Летая в Верхний мир, Чэриктэ брал её с собой, а Айихит-эни снова вдохнула в неё силы, вернула их моей птичке-оми. Милый мой дедушка Чэриктэ, ему ведь трудно петь и танцевать, но вчера он так пел, что голос его был почти молодым и таким сильным, что слышался далеко-далеко. Он пел, танцевал до самого утра, прося Айихит-эни помочь своему ребёнку, ведь все люди — это её дети. Утром на дереве-тагу, воткнутом посередине палатки, я насчитала двадцать пять зарубок, двадцать пять тагу. Значит, Чэриктэ прошёл двадцать пять земель и небес, прежде чем дошёл до неё. А с другой стороны тоже есть двадцать пять зарубок, по ним он возвращался на землю. И всё время у него под мышкой была моя душа-оми, он прятал её от тех, кто мог помешать донести мою душу к богине Айихит… …Сегодня у Чэриктэ хорошее настроение, он гладит меня по голове, щупает мой лоб, осматривает горло. А глаза у него добрые. — Хорошая жизнь будет у тебя, тебя держит на примете сама Айихит-эни. Дай-ка свою руку, — говорит он. — Видишь, на твоей руке два красных родимых пятна. Посмотри-ка хорошо, на что они похожи? — говорит Чэриктэ. Я разглядываю родимые пятна на своей левой руке, я так привыкал к ним, что никогда не замечаю их. — Видишь, это ведь два лебедя у тебя на руке. Это хороший знак, это Айихит-эни отметила тебя. И действительно, мои родимые пятна похожи на двух лебедей, плывущих один за другим. Как это раньше я не замечала? — Мама, смотри, правда, похоже, что два лебедя-гага плывут друг за другом? — показываю матери свою руку. — Я давно знаю, — отвечает мать, — не знаю только, куда в жизни тебе так далеко лететь придётся. — Большие дороги в жизни тебе предстоят, — сказал Чэриктэ. — У лебедя сильные крылья, это птица дальнего полёта, далеко она должна занести тебя. Теперь все грамотными стали, жизнь у вас другая, новая. Но улетая далеко, оставляй полдуши дома, в родных местах. Половина эта будет звать тебя
Владимир ФЁДОРОВ: «Блистательные миры Тимофея Степанова». Портрет
После моих публикаций по шаманизму и мифологии, сопровождённых некоторыми работами Тимофея Степанова, многие читатели, впечатлённые увиденными картинами, захотели узнать чуть больше об их авторе. Я не искусствовед и не могу претендовать на профессиональную оценку яркого и многогранного творческого наследия народного художника Якутии, но попытаюсь немного рассказать о нём. Тем более что мы были лично знакомы и даже довольно долгое время жили в одном подъезде… Знакомство это состоялось в самом начале 1980-х, когда в один из дней мой друг Егор Неймохов, такой же тогда молодой якутский писатель, как и я, предложил пойти посмотреть новую работу тоже молодого, талантливого, но официально не признаваемого художника. Так я оказался в реставрационной мастерской Галереи изобразительных искусств – небольшой комнате, где занимался «воскрешением» старых картин Тимофей Степанов ‒ единственный на тот момент и долгие последующие годы профессиональный реставратор не только Якутии, но и всего Дальнего Востока. Здесь же он и писал свои полотна ‒ после работы и в выходные. Тимофей отодвинул ширму, отгораживающую небольшую часть его скромных апартаментов, и мы буквально ахнули, увидев на холсте Солнечную Красавицу Кюн Куо, совершенно не похожую на героинь якутского эпоса Олонхо, созданных предыдущими поколениями художников. Их всегда рисовали ширококостными, приземистыми и довольно суровыми, представляя этакими богатырками в национальных одеяниях, способных не только коня на скаку остановить, но и сразиться на равных с любым мифическим витязем или исчадием Нижнего мира. А с полотна Тимофея улыбалась юная красотка, можно сказать, наша современница, только погружённая в мифическое прошлое, и сквозь прозрачное одеяние её просвечивало молодое стройное тело. Конечно же, это был вызов устоявшимся традициям… Не меньше поражал и триптих огромных по величине картин, на которых Тимофей изобразил все три мира Вселенной народа саха ‒ Верхний, Нижний и Средний ‒ со всеми их главными персонажами, занимающимися своими делами. Божества Верхнего мира во главе с Великим Белым Господином вели свой праведный суд над представшими на небесах злодеями и праведниками, демоны Нижнего мира вершили чёрные дела, а люди Среднего мира отмечали Ысыах ‒ главный старинный праздник якутов. Верхний мир и Средний мир на картинах Тимофея Степанова Напомню, что на дворе лишь начинались 80-е годы, страной ещё правила коммунистическая партия, и подобные полотна совсем не вписывались в её атеистическую пропаганду. Но то, что перед нами стояли работы, созданные художником огромного таланта, было ясно без искусствоведческого образования и вопреки всем идеологическим установкам. Понимали это и коллеги Тимофея по музею, и они решили поддержать его, проявив некоторое своеволие и устроив в родных стенах персональную выставку Степанова по случаю его 40-летия, хотя в те времена такой чести было принято удостаивать живописцев лишь на 50-летний юбилей. Это был тот случай, о котором принято говорить: на утро он проснулся знаменитым. Не помню, когда ещё люди стояли в очереди на улице в 50-градусный мороз, чтобы посмотреть на чьи-то картины. Народ его принял сразу ‒ беспрекословно и восторженно, а вот от некоторых коллег по цеху Тимофею, как и любому разрушителю догм, пришлось выслушать немало нелицеприятного. Казалось бы, после оглушительно успеха выставки его должны были тут же принять в Союз художников, тем более что помимо самобытного таланта, в его активе были ещё и дипломы с отличием Якутского художественного училища и Ленинградского (ныне Санкт-Петербургского) института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Репина. Но нет ‒ билет члена профессионального союза он получил лишь через семь лет, до этого считался любителем, хотя его выставки уже кочевали по стране и пользовались большим успехом. Степанова приняли в Союз художников только в 1991 году, но ‒ удивительный факт! ‒ уже на следующий год он стал народным художником Якутии… Страна Олонхо Что касается несправедливостей судьбы, то Тимофею было к ним не привыкать ‒ он появился на свет в военном 1943 году, его мать умерла при родах, и малыш первые же свои дни встретил в Детском доме села Тойбохой. В четыре года он почти ослеп, а немного прозрев, выучил грамоту, прочитал одно из якутских олонхо и с тех пор, можно сказать навсегда, поселился в мире сказаний и легенд. Говорят, пряча больные глаза от слепящего дневного света, он мальчишкой забирался под кровать и рисовал в полутьме своих первых мифических героев. В 15 лет пошел работать, и кем только не пришлось побывать бесправному сельскому подростку до поступления в художественное училище ‒ телятником, дояром, водовозом, лесорубом… Как указывают разные источники, Тимофеем Степановым создано от 160 до 200 живописных работ, и большинство из них составляют целые циклы и серии ‒ «Якутский героический эпос Олонхо», «Великие духи», «Якутские кузнецы», «Айыылар ‒ великие божества», «Саха ойууна» (Якутские шаманы), «Сны», «Кудангса Великий» (по повести якутского классика Платона Ойунского), триптихи «Гимн коню» и «Сон шамана» (по одноимённой поэме зачинателя литературы саха Алексея Кулаковского)… В конце своего пути, который, к сожалению, был недолог и оборвался в 2005 году, Тимофей Андреевич обратился к Библии, и написал целый цикл картин по сюжетам Вечной Книги Бытия… Как подчеркивают искусствоведы и коллеги Тимофея Андреевича по Национальному художественному музею Республики Саха, его творчество ‒ «было нечто новое с огромным мощным импульсом эмоций и чувств, обращенных к национальным истокам, олицетворением которых является якутский героический эпос. Конечно, и до Степанова художников волновали эти темы. Но то были эпизодические обращения. Тимофей Степанов сделал же их главными в своём искусстве. Здесь было всё настолько красиво, мощно и сказочно, что зритель, чувствуя внутренний настрой автора, буквально погружался в волшебный мир древних сказаний, рассказанных языком романтика. Картины художника не оставляют места для равнодушного созерцания, он открыл страницы ни на что не похожие. Необычен и стиль, в котором они созданы ‒ он вбирает в себя множество приемов, в которых можно усмотреть и принципы стенной росписи, и восточные миниатюры, и иллюстрации, и даже методы построения, соответствующие в литературе эпическому повествованию. Не зря Тимофея Степанова часто сравнивают с сказителем-олонхосутом в живописи…» Кузнец и шаман. Картина Тимофея Степанова И ещё одна интересная деталь: Тимофей Андреевич никогда не писал этюдов и не делал набросков для картин ‒ они складывались целиком в его воображении и сразу переносились на холст ‒ он видел своих героев особым внутренним зрением и по-настоящему жил среди них.
Владимир ФЁДОРОВ: «Божий Север и верный Норд Николая Калитина». Портрет
Летом 2024 года ушёл из жизни эвенкийский поэт и прозаик Николай Калитин, с которым я был хорошо знаком и общался не только на литературных вечерах, но и на таёжных заимках. Вспоминая Николая Романовича добрым словом, не могу промолчать и о верном его четвероногом друге Норде… Среди писателей Якутии Калитин был своего рода уникумом. Даже можно сказать, рекордсменом – по степени верности своей малой родине и неразрывности связей с ней. Согласитесь, многие мэтры, родившиеся когда-то в далекой глубинке и прописавшиеся со временем в столицах, не часто наведываются в родные пенаты, а порой не бывают там десятилетиями. В какой-то мере их можно понять – «громадье» творческих планов, вечная занятость на работе и в общественных делах, дороговизна билетов при наших немалых расстояниях, но… Но ничто из перечисленного ни разу не стало препятствием для Николая Калитина: из всех прожитых им на белом свете лет «выпали» лишь три года, когда он не сумел побывать в отеческих местах, – время службы в армии. И это при том, что оказаться на его малой родине очень непросто – она находится далеко в тайге, где еще два столетия назад обосновался эвенкийский род Морсо. Учась в школе, а затем в Литинституте, Николай Калитин обязательно находил способ попасть в родное стойбище Марбадай на каникулы. Поступив на работу – проводил каждый отпуск там же, куда зимой и летом долгие годы можно было добраться не в один день и только на оленях, на лошади или на лодке. А когда не было и такого транспорта, он шёл к родовому гнезду пешком по тайге за 70 километров. И это при том, что отнюдь не располагал кучей свободного времени ‒ Калитин долгое время занимал немалую должность в Верховном Совете республики, был вице-президентом Ассоциации народов Севера, бессменным заместителем председателя правления Союза писателей Якутии. Только последние годы Николай Романович полностью посвятил творчеству, выпустив одну за другой несколько книг. Мне повезло ‒ я добрался до «владений» Николая Калитина на вертолёте, увидев из-под облаков осеннюю красоту его родной реки Ботомы, заповедной окрестной тайги и получив возможность запечатлеть их с высоты. На берегах той самой Ботомы, в стойбищах предков, в охотничьих зимовьях и на рыбацких заимках рождались его стихи, рассказы и повести, в которых ощущается близкое дыхание природы, присутствие тайги и ее обитателей, уважение к ним, беспокойство за судьбу сородичей-эвенков и сохранность окружающего их мира. В произведениях Николая Калитина нет ничего надуманного, ему не надо было «высасывать из пальца» сюжеты и образы – они сами приходили к нему на огонек таежной избушки – только успевай записывай! В том числе и в самом прямом смысле: когда я оказался у него в гостях, писатель показал мне не только стоящий на отдельном островке реки «Дом творчества» – небольшой домик, где он живет и пишет во время наездов в Марбадай, но и вынесенную подальше в тайгу, на перекрестье звериных троп неприметную избушку – своеобразный наблюдательный пункт, из окон которого можно незаметно следить за обитателями тайги. Мы с Николаем Калитиным у его «Дома творчества» Характерная деталь: Калитин никогда не брал туда с собой оружие. Сидел у небольшого оконца, смотрел, запоминал и радовался всему увиденному. Впрочем, многие из лесных обитателей могли бы позировать ему и в открытую, поскольку давно почитали за своего. Как рассказывал он на момент нашей встречи, в границах родовой общины «Морсо» обитало пять пар медведей с подрастающим потомством. Николай Романович и его родичи никогда не охотились на косолапых. А те, в свою очередь, уже знали их и загодя уважительно сворачивали с тропы. Много интересного можно услышать и увидеть в Марбадае. Например, старинное родовое кладбище. Камень на месте упокоения родоначальника эвенков Морсо, прадеда Николая Калитина по прозванию Белке, свидетельствует, что, судя по высеченным датам, он появился на свет в 1814 году, то есть во времена отрочества Пушкина, и пережил погибшего поэта на шесть десятков лет. Белке официально носил титул эвенкийского князца и высочайше пожалованный ему символ власти – кортик. После него остался целый архив бумаг, упакованный в берестяные короба. Выходит, и тогда уже среди эвенков были грамотные люди. Но больше всего поражает то, что доныне сохранившийся внушительный по размерам и весу мраморный памятник Белке был изготовлен (штамп мастерской отчетливо просматривается) в самом… Санкт-Петербурге и неведомо какими путями, но доставлен-таки в Марбадай. В 90-е годы, когда представителям коренных малочисленных народов начали возвращать их исконные угодья, когда появилось соответствующее республиканское и российское законодательство, наследники Белке одними из первых создали родовую общину «Морсо», зарегистрировали ее во всех положенных инстанциях и получили во владения земли своих предков на реке Ботоме. Конечно, Калитину и его младшим родственникам можно было бы вести традиционное хозяйство, единолично в своих угодьях занимаясь оленеводством, охотой, рыбалкой, и на вполне законных основаниях не открывать границы общины для посторонних. Но не таков был Николай Романович, чтобы замыкаться в каком-то малом круге и не делиться природной щедростью родных мест с другими. И потому создал на главном стойбище предков практически целую турбазу, построив таежную мини-гостиницу, небольшую столовую, баню. А еще со своими помощниками расчистил от камней речную косу, превратив ее в аэродром для малой авиации и открыв воздушный мост до Якутска. В итоге каждое лето Марбадай начал принимать счастливчиков, по большей части – писателей, желающих порыбачить в хрустальных водах Ботомы, пособирать грибы или ягоды и просто насладиться уникальной красотой этих мест. Писатель показывает свои родовые владения. Фото автора Николай Романович ‒ автор около десятка книг на трёх языках ‒ эвенкийском, якутском и русском, которыми он владел одинаково хорошо. И в этом тоже был уникален. Естественно, столь близкий к природе человек в большинстве своих повестей, рассказов и стихов поднимал вопросы сохранения древней культуры эвенков, родного языка, защиты ранимой северной тайги, её рек, озёр и их обитателей. Поэтому неслучайно в его книге «Раскаты грома», вышедшей к 75-летию писателя, рассказывалось о том, что ещё совсем недавно таилось за семью печатями – о подземных ядерных взрывах, проведённых в 80-годы на Северо-Западе Якутии. О том, какие они несут последствия для людей и природы, пытался разузнать главный герой повести, которого не останавливала смертельная опасность… Едва успев выйти, книга получила большой общественный резонанс не только в республике, но и за её пределами. Следом увидел свет «Божий Север», посвящённый 110-летию Варлама Шаламова, также поднимающий самые актуальные проблемы экологии и нравственности… А теперь ‒ небольшая
Владимир ФЁДОРОВ: «Один день с Анастасией ЦВЕТАЕВОЙ». Портрет
Сентябрь – месяц великих сестёр Цветаевых ‒ Марина родилась 26 числа, Анастасия появилась на свет 14 сентября 1894 года, ровно 130 лет назад, и ушла на небеса 5 сентября 1993 года. Именно с Анастасией Ивановной было связано одно из самых удивительных событий в моей жизни. В далёкую весну 1990 года я нежданно-негаданно провёл целый день рядом с живой легендой русской литературы. Только-только став главным редактором журнала «Полярная звезда» и прилетев ненадолго из Якутска в Москву, я осмелился обратиться к Анастасии Ивановне с предложением напечататься у нас. Впечатления от той встречи вылились в новеллу, в которой я практически ничего не поменял, лишь добавил в конце несколько предложений… Я шёл по утренней холодной московской улице и грелся теплом предвкушения встречи с нею. Впрочем, я, конечно, понимал, что известная писательница, сестра ещё более знаменитой Марины наверняка окружена в старости плотным кольцом заботливых родственников, поклонников, учеников, и мне в том сонме не будет дарован слишком большой промежуток. Разве что позволят засвидетельствовать почтение и поговорить несколько минут на предмет возможной публикации. Правда, накануне вечером у меня состоялся обстоятельный телефонный разговор с Анастасией Ивановной с её детальнейшими советами, как проехать в их район, отыскать дом, подъезд… Но, может быть, это было только проявление снисходительной вежливости аристократки? Невольно вспомнился её диалог в гостиной Дома творчества с одним «простым московским писателем». Анастасия Ивановна давала ему совет: «Голубчик, никогда не читайте его (одного из западных классиков) на немецком, это просто ужасно! В крайнем случае – на итальянском, ну, а уж лучше, конечно, на французском…» Писатель согласно кивал головой и по его смущенному лицу было хорошо видно, сколькими языками он владеет. Она в очередной раз забыла, что, увы, живёт в России не конца девятнадцатого, а конца двадцатого столетия… Чем же тогда я могу быть интересен ей – ещё в детские годы побывавшей во всех культурных центрах Европы, перечитавшей в подлинниках тысячи книг, дружившей с Горьким и Шаляпиным, Есениным и Маяковским, Пастернаком и Волошиным, бывшей, наконец, не только сестрой, но и самой ближайшей подругой гениальнейшей из российских поэтесс?.. Дверь после первого же звонка, без всяких расспросов и разглядываний в глазок открыла она сама – невысокого роста, худенькая, в простом домашнем халате, с редкими седыми волосами на непокрытой голове. Вежливо поблагодарила за цветы, предложила снять пальто и пройти. Все ее апартаменты оказались однокомнатной квартирой с крошечной кухней и еще более тесной прихожей. Как-то сразу подумалось, что о таком человеке Союз писателей и отцы стольного града могли бы позаботиться чуть больше. В комнатке была обозначена простой распахнутой ширмой ниша-спаленка с неширокой кроватью, увешанная по одной стене иконами и напоминавшая изнутри часовенку. Четверть оставшейся площади занимал старинный рояль орехового дерева, а остальное пространство представляло из себя и рабочий кабинет, и библиотеку, и архив. Но больше всего напоминало музей, даже не музей, а запасник, поскольку «экспонатов» было так много, что они громоздились один на другом, перекрывали и заслоняли друг друга. Даже для того, чтобы бегло пробежаться по ним взглядом, требовалось время, и Анастасия Ивановна, понимая это, вышла на кухню, оставляя меня наедине со своим прошлым. Сразу почувствовалось, что доминирует здесь Марина – она глядела со всех сторон не менее чем с десятка графических и живописных портретов, фотографий – юная, молодая, задумчиво-взрослая. Рядом на стенах висели изображения тех, кто окружал сестёр Цветаевых в жизни, в литературе, в счастье и горе. Лица, лица, лица. А на крышке рояля, полках, небольшом столике и просто на полу – стопки и кипы книг, тетрадей, рукописей, какие-то шкатулки, памятные вещицы, письма, открытки. Надо было умудриться двигаться между всем этим так, чтобы ненароком чего-нибудь не задеть, не свалить. Анастасия Ивановна неслышно вернулась в комнату и стала негромко комментировать, следя за моим взглядом. «Это Сережа Есенин, в Москве… Володя Маяковский… Нам с Мариной в молодости он очень нравился. Помню, когда он приехал из Советской России в Париж, чтобы выступить перед эмиграцией, ему никто не хотел аплодировать. И тогда Марина встала – одна! – и начала громко хлопать… Максимилиан Волошин… Он подарил нам Коктебель, я до сих пор люблю там бывать… Алексей Максимович Горький… Это он в Италии, когда я у него гостила… А вот этой девочки вы не знаете. Посмотрите, какие у нее чудесные глаза, какой лоб. Это дочка Марины, она умерла от голода в 1920-м. Подумать только, во всем огромном государстве не нашлось немного хлеба для такого крошечного создания!.. А вот Боря Пастернак, милый Боря… Как летит время, недавно ему исполнилось сто лет… Кстати, вы прочли его «Доктора Живаго»? – Да, прочел. – Ну и как? – Если честно, ждал чуть большего… – Вот-вот, он ещё пятьдесят лет назад присылал мне в ссылку главы этого романа, и я вынуждена была его огорчить, так и написала: «Боря, я тебя не узнаю!». Он очень расстроился. Но иногда такое случается, когда поэты, даже отличные, как Боря, начинают писать прозу. А потом, он ведь вовсе не разбирался в чем-то военном, я ему тоже об этом говорила… А это Саша Блок… Марина так переживала его смерть, вот они тут рядышком у меня и висят. Помню… Борис Пастернак и Марина Цветаева Она рассказывает, а я горестно сетую: почему рядом с этим человеком, единственным сегодняшним живым свидетелем Серебряного века русской поэзии, нет круглосуточного секретаря, специально приставленного к ней, чтобы записывать и сохранять выплескиваемое памятью богатство. Да, она написала впервые увидевшие свет лишь в 1971 году «Воспоминания», но туда наверняка вошло далеко не всё из-за цензурных «рогаток», издание 1984 года тоже ещё было подцензурным. И вообще ‒ в одну книгу просто не вместить богатства такой жизни! Кажется, будь я москвичом и получи её позволение, – приходил бы сюда каждый день и только бы слушал… Я осторожно пытаюсь выяснить, помогает ли ей кто-нибудь по дому и в литературной работе, часто ли навещают родные? – Мой сын Андрей бывает раз в неделю, ему ведь тоже уже немало лет, и в его возрасте не так просто пользоваться транспортом. И ещё я плачу сто рублей одному студенту Саше, он мой главный помощник. Случается, засидимся допоздна, тогда он тут и ночует, на кухне, на скамеечке. Очень хороший мальчик… Анастасия Ивановна с сыном Андреем Нашу беседу периодически прерывает телефон. Но по разговорам видно, что в роли опекающей стороны выступает, в основном, она. Утрясает конфликт «отцов
Владимир БОЯРИНОВ: «Сорвётся лист, сорвётся слово…» Стихи
Владимир Бояринов ушёл от нас 13 сентября 2022 года. Он был замечательным человеком и прекрасным, по-настоящему русским поэтом. Родившись в Казахстане 4 июля 1948 года, талантливый и яркий, он стремительно вошел в литературу, получив за первый свой сборник «Росстани» не только диплом с отличием Литинститута, но и звание лауреата Всесоюзного конкурса молодых литераторов 1979 года. В том же году Владимир был принят в Союз писателей СССР. Позже он выпустил еще более 50 книг в самых больших и престижных издательствах Советского Союза и новой России. С 2009 года по самый последний день своей жизни Владимир Георгиевич возглавлял Московскую писательскую организацию. Можно только диву даваться, но его внимания, отзывчивости и доброты хватало на все две с половиной тысячи столичных писателей. Не знаю, как для других, а для меня после ухода Владимира Георгиевича (просто Володи, как звали мы друг друга) писательский дом на Никитской перестал быть столь же тёплым, родным и солнечным… Мне повезло, что я почти целое десятилетие проработал рядом с Володей, немало с ним общался и не раз слушал его стихи в авторском исполнении. А читал он их замечательно. Володя знал, что моё любимое стихотворение у него – «Журавли улетели». Пусть же оно прозвучит после эти слов. И другие стихи из подборки Владимира Бояринова, которую я подготовил для публикации. Стихи Владимира БОЯРИНОВА Журавли улетели Пронеслась на заре по грунтовой дорогеТройка взмыленных в дым ошалелых коней.На телеге стоял, как на Божьем пороге,И стегал вороных безутешный Корней. И кричал он вослед журавлиному клину,И с отмашкой слезу утирал рукавом:— Ох, не мину судьбы! Ох, судьбины не минуНа небесном пути, на пути роковом! Где-то дрогнула ось, где-то брызнула спица,Повело, подняло, понесло между пней!И склонились над ним:— Чей ты будешь, возница? —Харкнул кровью в траву безутешный Корней. И спросили его:— Ты в уме в самом деле?И куда понесло тебя с грешной земли?— Я-то что, я-то что? Журавли улетели!Без следа улетели мои журавли! Моя держава Гудит, стенает, завывает, Во мгле свирепствует метель, Перины снежные взбивает И стелет царскую постель. И кровью брызжет на подушки, Срывая ягоды с рябин. А мне теплым-тепло в избушке, А мне спокойно – я один. Уединение – держава Небесных замыслов в ночи, Пока перо моё не ржаво, Пока огонь гудит в печи. Сиреневый день Во времени не раннем и не позднем, Когда звенит апрельский небосвод, Идёт отец, идет зелёным полднем, Сиреневые саженцы несёт. Мы деревца под окнами посадим, Притопчем землю, бережно польём И рядом на завалинке присядем, Задумаемся каждый о своём. «Что, – прогудит, – славяне, загрустили? – В словах привычных плещется задор. – Там человека в космос запустили!» – Кричит сосед и лезет на забор. Его сынишка плачет от обиды: Ликует вся весенняя земля, Но даже с крыши не видать орбиты Гагаринского в небе корабля. Пусть всё, как было, так и остается: Кричит сосед, звенит апрельский день, Мальчишка плачет, мой отец смеётся, Под солнцем приживается сирень! Точка Рваный век вместился в годы, Годы – в несколько минут. Годы – гунны, годы – готы, Скифы тоже тут как тут. Тьмы сбиваются в мгновенья, Звенья – в строфы стройных строк. «Так диктует вдохновенье», – Говорит провидец Блок. В райском поле по листочку, По цветочку буду рвать; Буду в точку, в точку, в точку Мысли точные вбивать. Как темно и одиноко! Как ничтожен каждый миг! И чего мне ждать от Блока, Если сам уже старик? То не атомная бочка За околицей гудит… Как рванёт однажды точка – Так вселенную родит! Заступница Я бегу. Полки разбиты. Отступая налегке, Укрываюсь от обиды На заветном чердаке. Здесь ветра свистят, как черти; Здесь уже который год После бабушкиной смерти Богородица живёт. Мы давно уже знакомы, И, похожестью маня, Всё глядит она с иконы, Словно бабушка моя. Пусть она меня в обиду, Словно бабушка, не даст; Пусть рассердится для виду И прикрикнет: «Вот я вас!..» * * * Ещё дымок над крышей вьётся И переходит в облака. А дом отцовский продаётся, Как говорится, с молотка. Ещё стоит цветок герани На подоконнике моём, Тропинка узкая до бани Ещё не тронута быльём. Ещё ночные бродят сказки, И ветер стонет, как живой, И без утайки, без опаски За печкой плачет домовой. Трещат сосновые поленья, Горчит смолёвый чад и тлен. И все четыре поколенья Глядят потерянно со стен. И старики глядят, и дети С поблекших снимков… И меня Никто на целом белом свете Не встретит больше у плетня. Страда Все мужики – в упругой силе, И все досужи покосить. Покрасовались, покосили, Пора бы и перекусить. Мы чёрный хлеб вкушаем с луком, Мы лук обмакиваем в соль, И в том, что царствуем над лугом, Не сомневаемся нисколь. Мы и сказать бы не сказали, Мы и помыслить далеки: Какими жуткими глазами Глядятся в небо васильки. Они и скошенные дышат И голубым огнём горят, Они и видят все, и слышат, И ничего не говорят… * * * Сорвётся стылая звезда, Сорвётся лист, сорвётся слово, – Всё будет завтра, как всегда, И послезавтра будет снова. Всё повторится в простоте: В ночи с гнезда сорвётся птица И растворится в темноте, Чтоб никогда не повториться. Владимир Бояринов в Переделкино. Фото автора * * * Вот они: лес и купава, Где похоронена мать. Глянул – и сердце упало! Некому сердце поднять. Долго ли будет пылиться? Долго ли будет пылать? Долго ли будет томиться: Где похоронена мать? Вот они: лес и купава, Вот и сосновая рать. Где моё сердце упало – Там похоронена мать. * * * Головы моей спелый кочан – Спелый-спелый, таинственно-белый Стал светиться и петь но ночам, И витийствовать, как очумелый. Думал: всё! И судьбу загадал. Думал: перекалится – и крышка! Лунный заяц кочан обглодал, Лишь осталась одна кочерыжка. Думал: хватит стремиться в зенит, Буду грядки окучивать в прозе. Но зачем кочерыжка звенит И поёт соловьем на морозе? Охотница Она лукаво улыбнётся, Вполоборота повернётся, Сказав «прости», потупит взор, Начнёт молоть какой-то вздор… И вдруг! – тираду скажет в гневе. И вдруг! – подобной станет Еве… Ещё должна сплясать и спеть, Охотничью раскинув сеть. Какие слова говорил Я женщину боготворил За то, что меня не любила. Какие слова говорил! – Она их под утро забыла. Я встал и встряхнулся, как пёс: Да что за беда, в самом деле!
Ирина ДМИТРИЕВА: «Я знаю больше, чем могу сказать…» Стихи
С Ириной Дмитриевой мы познакомились в годы её вхождения в литературу. Это случилось в её родном городе Якутске. После окончания Московского художественно-технического училища Ирина работала в столице, потом возвратилась на родину. Заочно окончила Якутский университет по специальности французская филология, затем аспирантуру на кафедре философии. Защитила кандидатскую диссертацию. Печатать стихи начала с 1992 года в журналах «Полярная звезда», «Илин», «Арион», «Мир перевода», сразу громко и ярко заявив о себе. Автор поэтических сборников «Избранное мной», «Другая», «Преодоление молчания», «Это не дождь», «Последнее тепло», «Слова на песке» и нескольких детских книжек. В Москве вышла книга «Рецепты бессмертия», а в Якутске ‒ две книги по истории православия «Божьи люди». С 2003 по 2014 годы была главным редактором молодёжного православного журнала «Логос». Ирина награждена орденом Русской Православной Церкви святителя Иннокентия Митрополита Московского и Коломенского. В настоящее время живёт в Анапе. Стихи Ирины ДМИТРИЕВОЙ *** Осень ранняя. Листвою рвётся раненое лето. Как собаки, жалко воют деревянные скелеты тополей, берёз… Вот этим мир меня встречал. И что же? Тридцать девять ран-отметин на моей коре и коже. Ломит корни боль тупая. А в душе покой и нега. В зиму новую вступая, не боюсь ни зла, ни снега, ни людей. Любовь спасает и меня. За что мне это? Осень лето потрясает – потрясающее лето. *** Глас вопиющего завис в пустыне. Но шёпот мой? Неровный шёпот… Слышишь? Скребёт дождём застенчиво по крыше. И на губах полоской чая стынет. Он шаркает в подъезде старой тростью Бредущего к рассвету Симеона. И вздрагивает тополиной кроной, Пугая мысль – нечаянную гостью. А здесь война – в огне моя Гренада. Рвёт адский дым пространство голубое. Ты слышишь шёпот – эхо с поля боя? Вот только о любви молчи. Не надо… *** Вернулась. Стол накрой. Прости. Твоя – живу ли, умираю. В ладошке бусины пасти Учусь, себя перебирая По косточкам и, как тряпьё, Воспоминаний тёмных ворох. А осень с наслажденьем пьёт Охряных слёз предсмертный шорох. Всё – музыка. Перевести Могу её в слова, играя. Вернулась. Стол накрой. Впусти. Присяду, радостная, с краю. Вино и хлеб… Нальёшь глоток, Душистую преломишь мякоть. В ладошке бус прервётся ток… Смеяться буду я и плакать. *** Не думай обо мне так громко – Разбудишь! Вот, уже проснулась. Восхода розовая кромка Шелками неба не коснулась. В углу паук танцует польку, Ну, словно нет на свете лиха. Я слышу мысль твою и только. Как тихо, Господи! Как тихо. *** Царский голос её просветлённый Одиночества смертным грехом… Арсений Тарковский Одиночества смертный грех Мне-то кто простит и отпустит? Тот, о Ком помянут в отпусте? Каплет мёд с разорённых стрех, Горький, томный. С иным в ладу Царский голос, от света ломкий. Не скажу: «Подстели соломки, Если знаешь, что упаду». На беду на виду у всех Саван шью из любви и боли. Нить – гордыня, помимо воли… Одиночества смертный грех. *** «Жаждет душа моя Бога живаго…» Ищет и жаждет – и знать не желает. В путь отправляется доктор Живаго – В самый последний – в холодном трамвае. Всё перемешано – видишь, прохожий, Катят вагоны по книжной странице – Вымысел, больше на правду похожий, – Скрежет сознания режет границы. Бег от себя – за собою погоня. Где мои храбрость, решимость, отвага? Еду я в том же трамвайном вагоне. Иго Твоё не легко и не благо! Я Тебе верю, я верю, но что же Делать, когда остановлено время? Время – проститься? Прости меня, Боже! Ах, как легко Твоё иго и бремя… *** Бывают дни, когда такая ясность, как будто свет, прорвавшийся в зазор земли и неба, стёр судьбы напрасность, и так зеркально отражает взор букет лохматый астр и левкоев – он, преломляясь, падает в глаза, и столько в нём нездешнего покоя, что благодарной радости слеза вбирает мира ровную овальность, число теряет смысл и опору, а смысл теряет прежнюю буквальность, как дуб листву в назначенную пору. Тогда времён стираются границы, пределы жизни прорывает взор, и чистоту нетронутой страницы срывает слов расплывчатый узор. *** Я дальнозорка: то пишу, что вижу – Мне ангел шустрый птичьей стаи ближе. Прости же это, ближний человек! Как горек был и скоротечен век… Но это знает тот, кто близорук, А я читаю знаки крыл и рук, Как будто в их направленном движенье Свершается души преображенье. *** Зима законные права У лета рано отбирает. Снега деревья обирают, Не дожидаясь Покрова: Червлёным золотом листва На фоне нестерпимо белом – Как нарушенье естества – Под деревом закоренелым. Грядёт последняя пора – Уже и птицы улетели – Когда под гимны топора Падут рождественские ели. *** За окном снегов круженье – Нет, движенье белых риз. То земли богослуженье – Не космический каприз. Воздух стонет или стынет, Вняв небесной частоте. Так причастие святыни Учит сердце чистоте. *** Словно стадо облачных коров доит ветер. Или горсть горошин снежных – в россыпь. Нынче на Покров белый плат зимой уже наброшен на плечо усталое земли, где мой город – пятнышком родимым. Улиц лица тучи замели снегом в слово не переводимым. *** о. Михаилу Зайцеву Там небо высоко и тонко, как закопчённая картонка, и словно на иконке той Саровский молится святой – коленки в облако, как в камень, восход – свечей пасхальных пламень под купол тёмно-голубой: «Ну, здравствуй, радость! Я с тобой». Язык Язык мой – враг мой, мой отец, Мой храм от мира в стороне. Я странница в твоей стране. Ты – нож, я – жертвенный телец. Мой обличитель, мой судья, Заступник и спаситель мой. В тебя, как в бой, вступаю я И возвращаюсь, как домой. Ты плохо укрощённый лев, Моя о людях лития. Я рву границы бытия, В тебе себя преодолев. *** Как время выражено странно В дожде, в мелодии слепой… Пой, скрипка ангельская, пой! Всё – в этом звуке иностранном… Вы слышите? Хотите чаю С вареньем маминым и мной? Я чашек треснутых земной Понятный ропот примечаю… В пространстве слов привычно ложки В бокалы бьют – колокола, Дождя прозрачная скала Теряет прочность понемножку: Как будто неба причитанье – Вздыхают капли, семеня… Здесь время вычли из меня – Мне счастье это вычитанье. *** Евгению Всем, принимающим муки ради Христа, в помощь протянуты руки – прямо с креста. Мимо толпы безучастной рвётся с губы капелька крови причастной в чашу
Александр ХАБАРОВ: «Я нёс тебя, как носят душу…» Стихи
В моём «Мире друзей» будут появляться люди, в таланте которых у меня не возникает сомнений. В большинстве своём это те, кого я знал или знаю лично и чьи книги или рукописи храню в своей библиотеке. Одним из них был родившийся 11 февраля 1954 года настоящий большой русский поэт Александр Хабаров, ушедший от нас во время пандемии в 2020 году. Он не раз заглядывал в писательскую газету, которую я редактировал, и оставлял для публикации свои стихи. Часть из них прозвучит сегодня. Стихи Александра ХАБАРОВА Из жизни ангелов Ты мне досталась по ленд-лизу Во время Третьей мировой. Ты помнишь, шел я по карнизу Над обожженной мостовой, А ты летела в платье белом, Разбив оконце чердака, Но овладела смертным телом Моя бессмертная рука. И ты, стремившаяся к тверди, Как в небеса стремится дым, Вдруг убоялась дерзкой смерти Под обаянием моим. Внизу, под марш артиллериста, Шагали пыльные полки, Но я не выпустил батиста Из окровавленной руки. Держал тебя, как держат птицу, Жалея хрупкие крыла, Пока смещался за границу Жестокий фронт добра и зла. Мы полетели над закатом, Над стольным городом руин; Ты помахала вслед солдатам, Но обернулся лишь один. В железном визге артобстрела, Ломая стебли камышей, Я нес тебя, как носят тело Из грязи вражеских траншей. В тот миг все люди были братья, Весь мир казался неземным, Когда сплелись твои объятья Над одиночеством моим. И словно из морей на сушу, Как из сраженья в лазарет, Я нес тебя, как носят душу За облака, где смерти нет. 2015 Ты и я Светлане Мы познакомились в котельной, где я служил как истопник, и труд мой был почти бесцельный — к такому я давно привык… Я кланялся своим лопатам, крепил выносливость углем и сочинял отборным матом стихи о будущем своем. А ты, без жалости и страха, вошла в мой мир углей и грез, как комсомолка в штаб гестапо, как дочь кулацкая в колхоз. Ни недостатка, ни излишка в тебе не видел я ничуть. Твоя мальчишеская стрижка легко склонилась мне на грудь. Мои стихи тебя пленили, сковали, бедную, навек. Вот так с тобою поступили один поэт и человек. Прочёл… Я прочёл на странице семьсот двадцать два, Что из желтых костей прорастает трава И не выжечь ее сквозняками, А однажды и люди воспрянут из пут, И сквозь черное небо они прорастут, Облака раздвигая руками. Я прочёл на какой-то из главных страниц, Что мы, люди, прекраснее лилий и птиц И чудеснее ангелов Божьих; Мы спасемся с тобой от воды и огня, Только крепче, мой ангел, держись за меня На подножках и на подножьях… Я и сам-то держусь ослабевшей рукой За уют, за уклад, за приклад, за покой, За насечки по счету убитых; Только где-то прочёл я — спасут не стволы, А престол, пред которым ослы да волы И повозки волхвов даровитых… Веская причина Не выгибай от счастья руки, не говори, что ты — моя. От этой обморочной скуки устала ты. Устал и я. Ведь над глухими потолками еще, конечно, небо есть… К чему размахивать руками? Я не приду ни в пять, ни в шесть… Ведь эта тихая квартира, где подоконники в пыли, поверь: намного меньше мира, хотя и больше всей земли… Ай-Петри Хорошо на Ай-Петри, Хоть и выше — Тибет… Торжество геометрий Там, где Родины нет… Ветер лижет подножья, Дремлет в сердце змея. Правда – горняя, Божья… Ложь — земная, моя… Унесло бы, как птицу, Вверх, где смерть коротка. Вот уж ночь-плащаницу Принесли облака. Но давно уж не тот я, И устал, и утих… Ветер треплет лохмотья Притязаний моих. Отлетели, как сажа, И труды, и мечты… Я давно уж не Саша,Хоть и крикнули: «Ты!..» Постою у подножья, Тишиною объят… Правда горняя, Божья, Ложь – моя, говорят… Аферист Не от тяжких трудов, а от легкой руки я пальто заложил и продал башмаки; вот уж тело висит на костях барахлом – приценился какой-то к нему костолом… В ход пошли пепелище, жилище, трава; песней звякнула медь — разменял на слова. Ночь сменял на зарю, а зарю – на пальто. Ну, и кто я теперь? А теперь я – никто. Ничего своего, ни лица, ни кольца; скоро крикнут: вяжите его, подлеца! Но спроста не возьмешь, я и сам с хитрецой, голосок обменял на другой, с хрипотцой… Встану в очередь красно-коричневых лиц, накуплю вермишели, портвейну, яиц; когда грянут “Варяг” — подпою втихаря: нате, братцы, пальто! Вот вам, братцы, заря! И прикинусь, что нищ, что, как перст, одинок… А начнут выкликать – обману, что стрелок; И в секрет попрошусь – меж камней, среди лип… А как выстрелят в грудь – обману, что погиб… Имена Завесы разошлись от крика, К стакану тянется рука. Прощай, Россия-Анжелика, Мария-Родина — пока! Под дребезжанье фортепьяно Сдвигаем стулья для гостей; Не унывай, Москва-Татьяна, Узнаешь всё из новостей. Какой развод без карабина, Какая свадьба без стрельбы? Прощай, Марина-Украина, Трещите, гордые чубы… Звеним, как выбитые стекла, Нас не слыхать издалека; Не забывай нас, Волга-Фекла, Поплачь, Аленушка-Ока… Крепчает бормота-цикута На донышках немытых чаш; Поставь свечу, Сибирь-Анюта, За образ уходящий наш. Я сын Советского Союза А мать моя — Надежда-Русь… Прости за все, Светлана-муза, Я обязательно вернусь. Пускай испита жизни чаша, Судьба бела, как черновик… Живи, поэзия-Наташа, Тебя не вычеркнут из книг. Еще далёко до рассвета, А нам — по краешку ползти… Прощай, страна-Елизавета, Мария-Родина, прости… Путь железный Марине Музыко Луна в окошке мутном, чаёк в стакане синем. Легко в вагоне утлом нырять в волнах России. То проводница плачет, То тетя режет сало, То дядя с полки скачет — Ему стакана мало. Дрожу под одеялом, Как бабочка в пробирке. Прохладно за Уралом, Зато тепло — в Бутырке. А мимо — звезды, звоны, Гудки товарных, скорых. Вон там, за лесом — зоны И хариус в озерах… Вагон-то наш купейный, И путь-то наш — железный. Летим во тьме кофейной Над Родиной, над бездной. Пятьсот веселый поезд, В котором плохо спится. Уже не мучит совесть, Но плачет проводница. Чего ей так неймется, Чего ей надо, бедной? Чего ей не поется Над Родиной, над бездной? Ведь так стучат колеса! Мелькают километры, Свистят, летя с откоса, Таинственные ветры! Не плачь, душа родная, Вернется твой любезный. Споете с ним, рыдая, Над Родиной, над бездной. Добавил дядя триста, И тетя