Георгий КАН: «Бюст». Рассказ
С Георгием Каном судьба свела нас в середине 70-х, когда он, выпускник филфака, работал литсотрудником газеты «Молодежь Якутии», а я только стал появляется в ней в качестве нештатного корреспондента. Через пару лет меня взяли в штат, а Георгий к тому времени решил сменить журналистскую стезю на милицейскую. И хотя наши профессии разошлись, дружба осталась и продолжается по сей день. Дослужившись до полковника и начальника отдела МВД России, Георгий в положенный срок вышел на пенсию, и тут у него снова появилось время для работы над словом, тем более что долгий опыт работы в милиции подарил немало увлекательных сюжетов. А если учесть, что Георгий Филиппович не один год возглавлял управление МВД по охране алмазных объектов города Мирного, то, как говорится, ему были и карты в руки поведать об этой довольно закрытой сфере и борьбе с теми, кто пытался нагреть руки на «короле камней». Начав с детективных историй, Григорий со временем расширил свой жанровый охват до приключенческих повестей и рассказов на самые разные темы, одним из которых стал «Бюст». 15 мая нынешнего 2026 года Георгий Филиппович отметил своё 75-летие, с чем я его и поздравляю от всей души! А незадолго до юбилея в серии «Сибирский приключенческий роман» московского издательства «Вече» у него вышла вторая книга ‒ «По следам повелителя бурь». Рекомендую это увлекательное повествование, которое перенесёт вас не только в таинственное якутское Заполярье, но и в иную человеческую эпоху. БЮСТ. Рассказ Прокопий Васильевич смотрел через окно избушки на этого наглого ворона и решал его судьбу. Птица села на бронзовый лоб, опорожнилась белой струйкой и важно взлетела. На поверхности бюста засыхал вороний помёт. Прокопий в сердцах сплюнул и зашаркал к дверям. Он сгреб с земли влажный мох и вытер белый след. Потом вытащил из кармана тряпку из куска тельняшки и тщательно отполировал холодный металл. Ворон повадился гадить на бюст уже несколько дней. Он прилетал часов в семь утра, садился и крутил головой с большими глазами, будто искал свидетелей. После туалета распахивал здоровенные чёрные крылья и медленно планировал в сторону леса. Сегодня старик Афанасьев решил, что больше он не даст этой птице гадить ему на голову. Бронзовая голова смотрела на восток и утренние солнечные лучи придали ей желтоватый тёплый цвет. Она очень походила на голову самого Прокопия Васильевича Афанасьева, кадрового охотника совхоза «Красный путь». Каждое утро, когда Прокопий брился и причёсывался, он привычно сравнивал своё лицо с ликом на бюсте. И всегда с удовлетворением находил сходство. В 1950-м году Прокопия призвали в армию. Служить пришлось в Порт-Артуре. За пять лет до этого советские десантники с треском вышибли из цитадели военные формирования Квантунской армии. В августе 1945-го года СССР и Китайская Республика подписали соглашение об использовании Порт-Артура в качестве совместной военно-морской базы, на которой ветеранов японской войны стали постепенно заменять новобранцами. Когда замполит капитан Карасёв в строю молодых солдатиков, прибывших из Владивостока, увидел рядового Афанасьева, то на какое-то время оторопел. Лицом парень поразительно походил на молодого вождя китайского народа Мао Цзэдуна. На базе проживали множество китайских военных советников со своими семьями, и в каждом доме висели портреты великого вождя, в том числе изображавшие его в молодые годы. Обретя дар речи, Карасёв спросил Прокопия, как его зовут и откуда он прибыл. Потом похвалил за аккуратный внешний вид и быстрым шагом пошёл к штабу. Вскоре замполит был в кабинете командира базы. Контр-адмирал внимательно выслушал офицера и задумался. — Если мы этого парня будем гонять как остальных, то что подумают наши китайские товарищи? — глубокомысленно произнес он. — Представляешь, человек, похожий на Мао Цзэдуна, чистит картошку на солдатской кухне, моет полы в казарме или, не дай бог, сидит в карцере на губе. — Не представляю, товарищ контр-адмирал, — ответил Карасёв. Командир почесал короткую шею, хлопнул по ней ладонью и весело сказал: — А давай его определим в Дом офицеров! Пусть у Чижова будет на подхвате, послужит там в тепле и уважении. Никто по этому поводу ничего плохого не скажет. Может, даже отметят за политическую проницательность. Дом офицеров располагался в двухэтажном здании с крышей, загнутой по краям на восточный манер. Раньше здесь располагался театр китайской оперы. Потом захватившие Порт-Артур японцы устроили в нем бордель, в который согнали из соседних городков молодых китаянок и кореянок. На втором этаже заведения принимали офицеров, на первом солдат. Зрительный зал был превращён в обширный трактир, тоже поделенный на офицерскую и солдатскую половины. Заведение процветало, пока в город не вошли советские десантники-тихоокеанцы. Политуправление тихоокеанского флота отказалось от услуг военно-полевой любви и устроило в этом историческом здании гарнизонный Дом офицеров. На входе замполита и матроса встретил начальник Дома офицеров майор Чижов. — Семён Аркадьевич, — сказал замполит, — принимай пополнение. Командир базы отправил к тебе для прохождения службы матроса Афанасьева. Вряд ли бы капитан третьего ранга Семён Аркадьевич Чижов стал начальником гарнизонного Дома офицеров, если бы не имел способность моментально схватывать суть вопроса. Замполит привёл к нему азиатского вида паренька и сказал, что по распоряжению контр-адмирала он будет здесь служить. Значит, для этого были свои причины, расспрашивать о которых не стоило. Он внимательно посмотрел на паренька, широко с пониманием улыбнулся и, пожав замполиту руку, воскликнул: — Виталий, какие вопросы! К нам так к нам! Так началась служба матроса береговой охраны тихоокеанского флота Прокопия Афанасьева в Порт-Артуре. Они жили в небольшой деревушке неподалёку от районного центра. Дед был кадровым охотником. В 1942 году пришла похоронка с фронта на сына. Беда одна не приходит. Через месяц утонула невестка. Молодая женщина поехала проверять сети. Ветхая лодка, наткнувшись на бревно плавника, перевернулась, и мать Прокопия упала в ледяную воду. Быстрое течение подхватило несчастную. Позже река выбросила её тело на песчаную косу. Дед похоронил невестку, повесил свой карабин на гвоздь и пошёл в совхоз рабочим. Не мог же двенадцатилетний внук один-одинёшенек ждать его неделями из тайги. Из их старого дома Прокопия в пятидесятом году и призвали в армию. К этому времени он успел закончить восемь классов и помогал деду, который снова стал охотничать. Прокопий прибыл в Якутск, откуда с двумя десятками парней одногодков сначала на пароходе, потом поездом добрался до Хабаровска. После учебки попал во Владивосток, а оттуда в Порт-Артур. Перед отъездом дед напутствовал его словами: «Не кури и слушай только своего командира». По мнению старого охотника, так можно было
Юрий КОКОВИН: «Глухариный концерт»
Исполнилось 70 лет моему собрату-фотографу Юрию Коковину, с которым мы знакомы уже больше двух десятков лет. Ещё дольше Юрий живёт в якутском городе Нерюнгри. Он работает в небольшой городской газете «Индустрия Севера», но при этом я назвал бы его одним из самых лучших фотографов живой природы всей огромной России. И это не только моё мнение, к примеру, в прошлом 2025 году, по итогам фотоконкурса «Диалог с природой», Юрий стал победителем и призёром сразу в трех номинациях! Юрий Коковин и три его снимка, ставшие победителями фотоконкурса «Диалог с природой» Этот успех ‒ далеко не первый на счету Коковина ‒ он многократный финалист Всероссийских фотоконкурсов «Самая красивая страна», был абсолютным победителем конкурса «Окно в природу» газеты «Комсомольская правда», дипломантом Всероссийского конкурса «Дикая природа России», с 2016 года ежегодно участвует в престижной фотовыставке «Первозданная Россия», автор многих персональных выставок в родном городе и за его пределами. А ещё он создал замечательные фотоальбомы, рассказывающие о Южной Якутии и её столице Нерюнгри ‒ «Самородки Селигдара», «На Становом хребте между веками», «Таежная жемчужина», «Южная Якутия», «Мой Нерюнгри». Юрий Коковин на фоне своих работ Юрий начал участвовать во всесоюзных фотоконкурсах ещё с 1983 года, а в 1986-м познакомился со знаменитым фотожурналистом «Комсомолки» Василием Песковым, который стал его главным учителем. Идя по стопам Василия Михайловича, Юрий сам делать подписи к своим фотографиям, которые со временем превратились в мини-рассказы, а затем и в фотокниги «Чульман от истока до устья», «Природа Южной Якутии», «В краю оленьих троп», «Озеро лосей – Большое Токко». К слову, у Коковина прекрасно получаются портреты не только братьев наших меньших, но и людей тоже. К примеру, большая часть моих публикаций в разных изданиях, в том числе и зарубежных, сопровождалась снимком, сделанным Юрием, когда я оказался у него в гостях в далёком теперь уже 2008 году. Спасибо ему за это огромное! В заключение я хочу от души поздравить Юрия Николаевича с нынешним юбилеем, пожелать ему неиссякаемой энергии, новых заповедных троп и замечательных кадров, а вам — представить одну из его весенних фотоновелл. Юрий КОКОВИН ГЛУХАРИНЫЙ КОНЦЕРТ Весенний майский вечер. Через каких-нибудь пять минут солнце скроется за чёрный поясок голого лиственничного леса. В терпеливом молчании я сижу в засидке, слушаю весенний лес и жду прилёта моих любимых каменных глухарей. И где их весь день крылья носят? Пора бы уже прилететь! Место глухариного тока мне знакомо уже много-много лет. Сторожат этот лесной уголок серые лиственницы, поросшие мхом-лишайником, с примесью жёлтоствольной сосны, да спят под снегом карликовые берёзки и вечно зелёные кусты кедрового стланика. Но как любят этот «некрасивый» лес глухари! Наверное, сотни лет прилетают они сюда с начала апреля по конец мая на свои игрища, каждый вечер и каждое утро, не делая скидку на выходные и праздничные дни. За последние шесть лет привык к этому месту и я. С начала апреля все мысли находятся здесь, на этом глухом, совсем неприглядном местечке, но таком задушевном, очень дорогом и родном. Меня, как старого глухаря, снова тянет сюда подсмотреть и прочувствовать этот очарованный мир весеннего спектакля. Когда в середине апреля после снежной метели я топтал в глубоком снегу свою тропу, то размышлял так: «Это только первый раз тяжело, а потом по лыжне, как по асфальту, буду бегать в этот природный театр, значит надо терпеть!». Снова неотступно следовала за мной мысль, что в городах люди ходят в театры, одеваются в красивые одежды и степенно вышагивают к своим купленным по билетам креслам. Таких людей большинство, ведь у каждого свой мир, свой театр и свой путь к празднику жизни, и я совсем не вправе их осуждать. Мне же придётся по прибытию на место снять насквозь мокрую куртку, рубаху, штаны и повесить их сушить в палатке. Зато, какой кайф одеть тёплую сухую одежду — это театралам понять сложно. К утру мокрая одежда смёрзнется колом и её надо будет убрать в мешок для стирки, и это тоже неотъемлемая часть путешествия. Ещё в апреле я установил здесь эту палатку-скрадок. Не как попало, а снова тщательно изучил по следам на снегу, где ходят глухари, где основные стежки-дорожки краснобровых птиц, их излюбленные вытоптанные пятачки для песен и танцев. Здесь глухари расписались своими крыльями на белых страницах таёжной книги. Такие следы называются у охотников «чертежами». Всё это художество очень мне понятно. Вот у такой мини сцены, примерно в десяти метрах, стоит установить брезентовый домик. А лыжиной и руками разгрести местечко, закрепить палатку, завалить её снова снегом, и тогда осторожные птицы будут впоследствии спокойно реагировать на чужеродный для тайги предмет. Весеннее тепло начнёт осаживать снег, и вместе с ним появится на обозрение птиц этот брезентовый домик, как естественный бугор, в котором ночует человек с фотоаппаратом. Первый шумный подлёт услышал ровно в 21 час, через три минуты прилетел второй глухарь, других не слышал. Глухарей сегодня не увидел, но хорошо слышал, как они, перекликаясь друг с другом, сообщили о своём прибытии. Попели свои песни совсем немного и, устроившись на ветках деревьев, заснули. Можно успокоиться, заказанный концерт утром будет. Пора и мне попить чаю из термоса и, завернувшись в пуховый спальник, поспать. Не прошло и часа, как я услышал чьи-то громкие смелые шаги по снегу, первая мысль — хозяин тайги пожаловал. Сон сразу улетучился. Леденящий холод пробежал по спине. Какой уж тут сон! Нащупал рукой мощный фонарик и фальшфейер (это такой огненный патрон-ракетница). Через оконце палатки всматриваюсь в темноту ночи. Видно плохо, едва различимая чёрная тень в двадцати метрах, ломая наст, движется по моим следам. Что-то надо делать?! Острым лучом фонарика разрезаю темень тайги. Северный олень на секунду замер, свет яркого фонаря напугал зверя сильнее выстрела. Олень убежал, ломая на своем пути крепкий наст, замёрзшие кусты. За годы, проведенные в тайге, кто только не подходил к моему брезентовому жилищу: и бурундук, и заяц, и медведь, и лось. Однажды на реке Тимптон приходил даже осторожный северный волк. Но тогда было достаточно светло, и я был с дробовиком. Ружьё на глухариный ток давно не таскаю по причине слабости плеч и спины, да и без этой «железяки» грузу всегда набирается так много, что трещит хребет. За грохотом убегающего оленя не услышал даже, улетели или нет птицы… Впрочем, чаще таёжные жители терпимы друг другу. Мне приходилось видеть спокойно плавающих уток рядом с головой кормящегося лося. Поэтому можно ждать утра,
Олег БОРОДИН: «Взгляд». Рассказ
С Олегом Бородиным мы познакомились в редакции газеты «Социалистическая Якутия» и быстро сошлись друг к другом, хотя он к тому времени проработал в главной республиканской газете почти десять лет, а я только появился в ней начинающим репортёром. Дело в том, что путь Олега в журналистику начинался не с журфака ‒ он в своё время окончил Омское авиационное училище, работал техником в аэропорту Якутска и при этом постоянно и очень неплохо писал о своих коллегах. В конце концов в редакции решили, что этого парня надо забрать к себе в штат. Олег к тому времени тоже всерьёз «заболел» журналистикой и решил поменять профессию. Со мной произошло то же самое ‒ я пришёл в газету примерно по такому же пути из геологии. Поэтому мы хорошо понимали друг друга. Правда, поработать вместе нам удалось недолго ‒ 1980 году Олега пригласили в газету «Воздушный транспорт», а в 1985-м он стал собственным корреспондентом «Известий» по Якутии. Олег всегда писал талантливо и честно, а тут в стране началась перестройка, объявили о гласности, и журналисты получили настоящую свободу и возможность защищать интересы простого народа. На этой волне Олег был выдвинут поверившими в него людьми в депутаты и успешно избран. Он стал членом Верховного Совета СССР с 1989 по 1991 годы и даже сопредседателем Народной партии России, а после окончания депутатского срока работал в Администрации президента РФ. Как подчеркивал сам Олег, на его литературное творчество всегда влияли профессия и место работы. Поэтому первую книгу он написал о строительстве Байкало-Амурской магистрали, где он был собкором пять лет, а опыт работы в Верховном Совете СССР подвиг на книгу «Михаил Горбачев. Взгляд из оппозиции». Несмотря на то, что немалую часть своей жизни Олег Бородин провел в эшелонах власти, всегда оставался душенным и внимательным другом, большим романтиком, заядлым путешественником и неслучайно оказался в числе якутских яхтсменов, которые первыми в мире в начале 90-х прошли под парусом по Северному морскому пути. В середине десятых годов наши пути вновь пересеклись уже в Москве, на литературном поприще ‒ закончив по возрасту с государственной службой, Олег начал писать очень неплохие рассказы, и я рад, что он был принят по моей рекомендации в Союз писателей России. Олег Петрович ушёл из жизни во время пандемии, в 2021 году. Светлая ему память… В книге его рассказов мне больше всего пришёлся по душе «Взгляд», который я и хочу предложить вашему вниманию. Этот снимок Олега я сделал на яхте, капитаном которой он был. Олег БОРОДИН Взгляд. Рассказ Казалось, маленький пароходик с женским именем «Хельга», стоящий у причала небольшого датского городка Оденс, не выдержит того потока туристов, который хлынул на него, когда матрос открыл вход на борт. Проливной дождь подгонял людей: старичков и старушек из Германии — непременный атрибут всех туристических утех Европы, большую группу студентов-арабов, нескольких датчан и, наконец, семью Сергея Ивановича. Но посадка осложнялась тем, что среди немцев оказались две старушки-инвалидки. Их снимали с кресел и, прикрывая зонтами, переносили на борт судна. При этом студенты-арабы не очень охотно уступали дорогу, создавалась дополнительная суета и, казалось, посадке не будет конца. Но когда все-таки все желающие отправиться на прогулку по морю разместились на верхней палубе под тентом и в кают-компании внизу, оказалось, что кораблик действительно перегружен и кому-то придется покинуть его. Студенты этого делать явно не желали: они уже устроили на нижней палубе, в небольшом проходе, пляски под собственную музыку. И гид, сопровождавший немцев, повел свою группу назад на причал. Вновь поднимали на руки старушек-инвалидов, вновь раскрывались зонты. К стоявшему в нескольких десятках метров автобусу потянулась цепочка пожилых людей. Они шли под проливным дождем, и Сергею Ивановичу стало как-то неуютно оттого, что вот он все-таки остается на кораблике, а эти пожилые люди вынуждены покинуть его. Вокруг деловито сновали студенты-арабы. Они уже по-хозяйски обосновались на верхней палубе, вытерев мокрые от косого дождя скамейки и столы. Сергей Иванович обратил внимание на то, что среди студентов есть и девушки, одетые в длинные темные платья и укутанные в платки так, что оставались видны только горбоносые, остроскулые лица со сверкающими из-под этого вороха одежды темными глазами. Наконец все упорядочилось, последние немцы покинули маленький «ноев ковчег», как уже окрестил пароходик Сергей Иванович, за кормой вспенилась вода и «Хельга» оторвалась от причала. Сергей Иванович спустился с верхней палубы, где он вместе с дочерью пережидал суету посадки, в небольшую кают-компанию, в которой разместилась его жена. Женщина практичная, она предпочла более надежное укрытие от дождя и ветра. Но Сергей Иванович уговорил ее подняться наверх тем более что дождь прекратился, а ветер постепенно стихал и в разрывах облаков проглянуло солнце. Поднимаясь вслед за женой по трапу, Сергей Иванович вдруг встретился взглядом с одной из студенток. Она сидела на скамейке напротив выхода на палубу, и невозможно было увернуться от ее темных, в густых черных ресницах глаз. На ней был странный, будто сделанный из рыболовной сетки платок, весь усыпанный зелеными блестками, и с первого взгляда казалось несочетаемой эта смуглая кожа и странная, какая-то ускользающая зелень платка. Все это Сергей Иванович отметил почти машинально, и уже поворачивая вслед за женой, боковым зрением уловил улыбку девушку. Белизна зубов мелькнула на мгновение и исчезла в темном овале ярких губ. Сергею Ивановичу было под шестьдесят, и за долгие годы жизни с женой он был хорошо выдрессирован для приличного поведения на улице. Жена нередко говорила ему про его друзей: «А этот-то, старый пес, смотри-ка, на девчонок еще заглядывается!» И Сергей Иванович прекрасно понимал, что слова «старый пес» больше всего относятся именно к нему и произносятся, скорее, не в осуждение друзей, а в целях профилактики для него. И хотя он не раз замечал, что главным достижением человеческой цивилизации является женская красота, в присутствии жены старался эту тему не развивать. Пароходик, сделав полукруг по гавани, выходил на простор залива. Чайки гортанными криками приветствовали его появление на чистой воде, а навстречу в кильватере шли несколько яхт под немецкими, шведскими и финскими флагами. С бортов белоснежных красавиц экипажи приветствовали пассажиров пароходика и Сергей Иванович с дочкой, стоя у борта, отвечали им тем же. Неожиданно жена вспомнила, что забыла в кают-компании зонтик и попросила принести его. Сергей Иванович обрадовался этому поручению — ему захотелось вновь встретиться глазами со студенткой-арабкой. Поднимаясь по трапу, он уже не отвел взгляд
Генрих ДИК: «Немец под вопросом, или Приключения немцев из России в Германии». Рассказы
Писатель и издатель Генрих Дик ушёл из жизни 2 мая 2024 года, едва отметив своё 69-летие. Буквально за пару дней до этого он переписывался в сетях с многочисленными друзьями, а потом вдруг в ленте появилось сообщение его жены: «Генриха больше нет…» Это был неожиданный и болезненный удар для многих его собратьев по перу из Средней Азии, Германии, России и, конечно же, для меня тоже. Мы с ним никогда не виделись воочию, но за несколько лет общения по переписке и работе над общими проектами у нас сложились по-настоящему дружеские отношения. Я всегда буду с благодарностью помнить, что Генрих стал первым издателем, выпустившим мою книжку за рубежом. Ничего ещё о нём не зная, я отправил в 2018 году свою повесть про барона Мюнхгаузена на объявленный Генрихом Диком в Германии литературный конкурс сказок и произведений для детей. И совершенно неожиданно получил через несколько дней письмо, что моя повесть не только победила в конкурсе, но будет в течение месяца переведена на немецкий язык и издана в Берлине. Удивительно, но именно так всё и произошло, будто по мановению палочки доброго волшебника – через месяц я получил пакет с несколькими авторскими экземплярами книги… Генрих, которого многие друзья в России называли Геннадием, родился в семье этнических немцев в селе Ленинполь (теперь оно называется Бакай-Ата) в Таласской области Киргизии. Родители его были простых колхозники, но он сумел окончить Пермский университет и больше десяти лет работал адвокатом и юрисконсультом, изредка публикуя небольшие рассказы в печати. Только после возвращения на свою историческую родину в Германию в 1993 году, Генрих занялся литературой всерьёз и через несколько лет стал главным редактором журналов «Подруга» и «Немцы из России». В 2010 году он основал издательство «Немцы из России» которое через три года получило название «Издательство Генриха Дика». Именно тогда он начал выпускать серии книг на немецком языке «Чаша», «Современная литература России», «Сказка сегодня», «Золотое руно». Организовал перевод прозы и поэзии многих авторов из России, Таджикистана и других стран бывшего Союза на немецкий язык. При этом и сам вырос как писатель ‒ его произведения печатались не только в Германии, но и в московских изданиях, альманах Саратова, Тюмени, Пензы, в антологии российских немцев. Книги прозы и стихов выходили в Германии, России, Киргизии и Таджикистане на языках этих стран. Только в московском издательстве «Серебро слов» увидело свет пять книг сказок, детективов и рассказов. Но главное – Генрих Дик открыл для немецких читателей целый ряд писателей из России, Австрии и Англии, из республик его родной Средней Азии и из многих других стран. Как говорил он сам, «Мне удалось объеденить почти весь белый свет, чтобы строками притч, сказок, миниатюр, стихов рассказать детям, что наш мир прекрасен и его надо беречь…» Светлая память прекрасному остроумному человеку и талантливому писателю Генриху Гергардовичу Дику… Генрих ДИК Немец под вопросом, или Приключения немцев из России в Германии Улыбайся… Собираясь на работу, улыбнись сварливой жене. На службе улыбнись тупому начальнику, а возвращаясь домой, – назойливому попутчику… Вечером ты, несомненно, будешь выглядеть красивее, если рот растянут в улыбке, а не от зевоты. Так что улыбайся во сне и наяву, перед наркозом и после. Улыбайся ну очень уж любимой теще, кусачей собаке, непреклонному полицейскому, даже если он при оружии и с дубинкой… Если одну половину лица перекосит, задействуй другую. Но если уж и другую перебинтуют хирурги, посылай улыбку собеседнику глазами, бровями, жестами, знаками, в конце концов… Улыбайся изо всех сил и пока можешь, чтобы все знали, что ты… счастливый человек. РУССКИЙ ДОЖДЬ В день, когда Франц приехал в Германию, лил проливной дождь. Он неторопливо вышел из автобуса «Москва – Берлин», прищурил серые с зеленым отливом глаза, надвинул поглубже на лоб шляпу калмыцкого производства, окинул быстрым взглядом местность и смачно сплюнул на родную немецкую землю. Больше пока делать было нечего. Дождь упорно продолжал поливать асфальт. Одежда Франца намокла, поля шляпы скукожились, но он не двигался, словно струи пригвоздили его к одному месту. – Ты бы отошел в укрытие, – обратился к нему бровастый, грузный мужчина с черным зонтиком в руке. – Все бывшие советские, как нормальные люди, под крышей стоят, а ты мокнешь. – Они уже «бывшие», а я еще нет, – сообщил мужчине Франц. – Я пока еще в дороге… – Глупости, мы уже приехали, – удивился собеседник. – Мы уже в Германии, ты что, не понял? – Но дождь-то пока здесь идет русский! – Мы в Германии… Как же дождь может быть русским? – Это все от интенсивности зависит, – улыбнулся Франц. – Если дождь за воротник заливает, значит, он – русский. Если моросит – немецкий. – Ну, ты даешь, – рассмеялся мужчина. – Сколько лет на свете живу, а с такой философией сталкиваюсь впервые. Давай познакомимся, что ли… Меня Густавом зовут. – Познакомиться можно, но будет ли от этого толк? – А какой должен быть толк? – пожал плечами Густав. – Все дело в зонтике, – ухмыльнулся Франц. – Ты ведь под зонтиком стоишь? – Ну и что? – А у хороших знакомых зонтик всегда на двоих. – Так это же мой зонтик, – начал сердиться собеседник. – И потом, тебе ведь нравится стоять под русским дождем… – Но под русским дождем стоять вместе всегда веселее. – Я понял! Я, кажется, понял, – вновь захохотал Густав, – мы вместе будем мокнуть… Он закрыл свой зонтик и встал рядом с Францем, но как раз в этот момент дождь из русской стадии перешел в немецкую. – Жаль, что ливень кончился, – вздохнул Густав. – Не печалься, – доброжелательно улыбнулся ему Франц, – я знаю, в Германии часто идут русские дожди. Густав повернулся лицом к людям, стоящим на автобусной остановке: – Вы видели, видели, как мы здесь вместе мокли? – Не трогай их, – остановил его Франц, – они тебя все равно не поймут, потому что думают, что они уже дома… Но где у российского немца его дом? «ЧЕРНАЯ ПАНТЕРА» Франц и Густав продолжали разговаривать, когда наконец-то к стоянке подкатил двухэтажный автобус. Из него выпрыгнула женщина, одетая в серую блузку. Ее худые ноги обтягивали узкие черные брюки, похожие на спортивное трико. Хищные черты лица, обрамленного темной гривой волос, могли бы привести в трепет любого укротителя тигров. – Да это же Черная пантера, – изумленно пробормотал
Владислав БОЧКОВСКИЙ: «Мы прошли этот путь первыми в мире». Дневник яхтсмена
Слава был ярким и самобытным человеком, блестящим профессионалом ‒ телеоператором, режиссёром, яхтсменом, неутомимым путешественником, автором полусотни документальных фильмов. Его сюжеты и репортажи почти 500 раз выходили в программах «Время», «Вести», «Клуб кинопутешественников» и в других передачах Центрального ТВ, при том, что он жил не в Москве, а в далёкой Якутии и работал в региональной телекомпании. Можно сказать, Владислав был долгие годы её символом, и неслучайно на одной из стен здания Национальной вещательной компании «Саха» появился мурал с изображением Бочковского. Основой стала фотография, на которой молодой ещё Владислав снимает солнечное затмение… На открытии мурала -родные и близкие Владислава Бочковского Слава ушёл от нас 13 декабря 2019 год, но за прошедшее с того дня время его образ нисколько не потускнел в памяти друзей, близких и всех, кому довелось быть с ним знакомым. Кажется, он просто уехал в очередную командировку, через неделю-другую мы обязательно где-нибудь с ним пересечёмся, и Слава предложит отправиться в очередное невероятное путешествие под парусами, скажем, на один из самых дальних арктических островов Бенетта, куда мы мечтали попасть несколько лет… Одно перечисление его экстремальных марафонов на лыжах, оленьих упряжках, автомобилях и крейсерских походов под парусами заняло бы страницу текста, поэтому я остановлюсь только на самом главном из них. Ровно 35 лет назад, в начале «лихих девяностых», среди лихорадочного передела собственности, бандитских разборок и рвущегося к власти дикого капитала страна не замечала многих по-настоящему героических и выдающихся событий ‒ того, чем можно и нужно было гордиться. Так случилось и с уникальным походом небольшой спортивной яхты «Якуцк», которая за две арктических навигации 1989 и 1990 годов впервые в мире прошла под парусами весь Северный морской путь от бухты Провидения до Мурманска. За те невероятные сложности, лишения и опасности, порой смертельные, что преодолели якутские яхтсмены, они были достойны стать Героями России, но вместо этого их подвиг был просто молча похоронен в суете «более важных дел». И даже в регистрации рекорда в Книге Гиннеса им отказали, поскольку, мол, поздно подали заявку. Владислав был в той команде помощником капитана и не раз спасал своих друзей и их отчаянное судёнышко от бед. Через двадцать лет после похода Бочковский написал книжку «Ледовая эпопея яхты «Якуцк», дополнив её немалым числом уникальных фотографий. Но чуть раньше, в 2003 году, он принёс более сжатый вариант своего арктического дневника в газету «Якутия», где я был тогда главредом, и мы с удовольствием его напечатали. Сегодня, с согласия дочери Владислава Лены, я публикую «Ледовую эпопею» после этого небольшого вступления. Во время последней встречи с Владиславом мы, естественно, вспоминали те незабываемые моменты его полярной биографии, а также наш парусный поход 2007 года на яхтах «Полярный круг» и «Адмирал Колчак». Тогда мы ровно через 375 лет повторили изо дня в день маршрут казаков-землепроходцев, прошедших в 1632 году на своих парусных кочах от только что застолблённого Якутска до низовий великой реки Лены и заложивших там первый Жиганский острог. Весь переход над нашими яхтами звучала любимая песня Бочковского «Есть только миг между прошлым и будущим ‒ именно он называется жизнь…» Одна из наших стоянок за Полярным кругом оказалась во владениях знаменитой ещё в XVIII веке шаманки Аграфены, что и послужило для меня толчком к написанию рассказа «Остров Аграфены» https://taslandiya.ru/rasskazy/ostrov-agrafeny/ В этом рассказе упоминается капитан нашей яхты Владислав. Светлая ему память… На заставке публикации – снимок Владислава, который я сделал возле самого острова Аграфены. Владислав БОЧКОВСКИЙ: «Мы прошли этот путь первыми в мире» Из воспоминаний «морского волка» Все началось со старой шлюпки Как же все у нас начиналось? Выяснилось, для начала достаточно было отремонтировать брошенную шлюпку, поставить на нее парус, написать на борту название «Эрэл» — и вперед в неизведанные дали. Так поступил Эгидиус Лазорайтис в 1974 году, отправившись со своими друзьями вниз по Лене. Дошла эта шлюпка аж до Нижнеянска в устье реки Яна. Можно считать, что с того момента и появился в Якутске крейсерский яхтенный спорт. И вот на стапелях энтузиастов уже закладываются две яхты – «Синильга» и «Стерх». «Синильгу» строила группа единомышленников — Лазорайтис, Емельянов, Петухов. «Стерха» поднимал один человек — Анатолий Оглы. В 1978 году обе яхты вышли на покорение моря Лаптевых. Цель была почти одна — обогнуть дельту реки Лена, но «Синильге» — с востока, а «Стерху» — с запада. Первый экипаж успешно справился с поставленной задачей, второй же был вынужден вернуться и попасть в Тикси обычным путем через Быковскую протоку. Меня тогда пригласили в команду «Стерха» в качестве кинооператора-матроса и таким образом приобщили к парусу. Через год в Якутске появилась фирменная яхта таллинской постройки. Приобрел ее клуб «Искатель» Управления «Якутскгеология». Первый поход на семиметровом «Темпе» был совершен двумя экипажами. Один перегонял яхту в Тикси, другой же решил предпринять попытку дойти до острова Песчаный недалеко от устья реки Анабар, где находится лежбище моржей. Нам было интересно познакомиться с этими любителями холодных ванн, но знакомство состоялось лишь через десять лет, в 1989 году. А в труднейшую навигацию 1979 года «Темп» едва сумел выбраться из ледового плена, перенеся еще и жесточайший шторм. Преодоление «Нельзя!» Начало было положено, и именно тогда стали приходить в голову «бредовые» идеи о проходе через весь Севморпуть. Потянулась долгая и изнурительная подготовка, однако все практические попытки выйти в море пресекались бдительными пограничниками: «Нельзя!» Не помог даже авторитет Юрия Сенкевича, принимавшего нас в гостях в «Клубе кинопутешествий». Шли годы. Во время очередного похода был восстановлен памятник американскому полярнику Де Лонгу, освоены не только река Лена, но и ее притоки. В 1988 году клуб «Искатель» приобрел еще одну яхту, надолго ставшую для нас родным домом. Двенадцатиметровая, построенная в Ленинграде, она уже несколько лет не могла найти себе команду и в послужном списке имела лишь один поход в Тикси. Поработать над ней пришлось новому экипажу изрядно, но в благодарность яхта продемонстрировала отличные мореходные качества и ни разу не подвела команду, хотя перенесла немало жестоких испытаний. Капитаном парусника стал самый опытный путешественник Эгидиус Лазорайтис. Когда думали о названии, хотелось, чтобы оно было символичным, может, «Якутия» или «Якутск», ведь мы надеялись представлять и республику, и город. В то же время походы, которые намечались, должны были проходить по следам русских первопроходцев. Так и появилось название «Якуцк» ‒ в честь дубль-шлюпки участников Великой Северной экспедиции Марии (Татьяны) и Василия Прончищевых, погибших в Арктике в XVIII
Анатолий ЖИГУЛИН:«Как до ареста я любил собак. И как теперь собак я ненавижу!..» Стихи
Поступив в самом начале восьмидесятых годов в Литературный институт имени Горького, я оказался в семинаре поэта Анатолия Жигулина – бывшего узника одного из самых страшных лагерей Гулага ‒ колымского Бутугычага, где заключённые добывали урановую руду. В те годы к нему ещё не пришла громкая слава, поскольку многие «колымские» стихи Жигулина просто не печатались, не была опубликована и его повесть «Черные камни». Но Анатолий Владимирович читал нам свои произведения и отрывки из них, поражая правдой, которую тогда от нас скрывали. В свои пятьдесят лет Жигулин был уже очень больным человеком, и даже во время двухчасового семинара в аудитории обязательно появлялась его жена с таблетками и питьем. Одна из стен квартиры Анатолия Владимировича была превращена в мемориал – полностью заклеена портретами его умерших друзей-узников. Он пережил своих солагерников потому, что после недолгой работы в подземке, каждый раз, когда его вновь посылали в урановый забой, Жигулин тут же устраивал бунт и отказывался идти в шахту. Его избивали, морили голодом в карцере, заставляли бесцельно переносить с места на место камни на жестоком морозе, но это, все же, было лучше радиоактивного облучения и позволило дотянуть до смерти Сталина и реабилитации. Анатолий Владимирович не раз говорил нам о том, что ему и четверть века спустя очень часто снится побег из Бутугычага, во время которого его настигают натасканные на заключенных свирепые псы. В памяти навсегда остались строки из его стихотворения «Сон»: «Овчарки лают где-то в двух шагах. Я их клыки оскаленные вижу. Как до ареста я любил собак. И как теперь собак я ненавижу!..» Стихи Анатоля ЖИГУЛИНА ***Обложили, как волка, флажками И загнали в холодный овраг.И зари желтоватое пламяОтразилось на черных стволах. Я, конечно, совсем не беспечен.Жалко жизни и песни в былом.Но удел мой прекрасен и вечен —Все равно я пойду напролом. Вон и егерь застыл в карауле.Вот и горечь последних минут.Что мне пули? Обычные пули.Эти пули меня не убьют. Поэт Его приговорили к высшей мере, А он писал, А он писал стихи. Ещё кассационных две недели, И нет минут для прочей чепухи. Врач говорил, Что он, наверно, спятил. Он до утра по камере шагал. И старый, Видно, добрый, надзиратель, Закрыв окошко, тяжело вздыхал… Уже заря последняя алела… Окрасил строки горестный рассвет. А он просил, чтоб их пришили к делу, Чтоб сохранить. Он был большой поэт. Он знал, что мы отыщем, Не забудем, Услышим те прощальные шаги. И с болью в сердце прочитают люди Его совсем не громкие стихи… И мы живём, Живём на свете белом, Его строка заветная жива: «Пишите честно — Как перед расстрелом. Жизнь оправдает Честные слова». * * * Б. Окуджаве Чёрный ворон, белый снег. Наша русская картина. И горит в снегу рябина Ярче прочих дальних вех. Чёрный ельник, белый дым. Наша русская тревога. И звенит, звенит дорога Над безмолвием седым. Чёрный ворон, белый снег. Белый сон на снежной трассе. Рождество. Работать – грех. Но стихи – работа разве? Не работа – боль души. Наше русское смятенье. Очарованное пенье – Словно ветром – в камыши. Словно в жизни только смех, Только яркая рябина, Только вечная картина: Из российской истории Мне страшную быль рассказали, – Ее повторить я готов, – Как древние книги сжигали В начале двадцатых годов. Далёко, на севере где-то, Стоял монастырь у воды. Стоял на окраине света, Не видел татарской орды. Тевтонцы туда не пробились, Ни ляхи, Ни Наполеон. Там древние книги хранились Ещё с византийских времён. …Костры полыхали багрово, И отблеск плясал на стене. И, может быть, подлинник «Слова» Сгорел в том ужасном огне… Горели и акты, и святцы, Сказанья родимой земли… Да что ж вы наделали, братцы! Да как же вы это смогли?! Я был назначен бригадиром Я был назначен бригадиром.А бригадир — и царь, и бог.Я не был мелочным придирой,Но кое-что понять не мог. Я опьянен был этой властью.Я молод был тогда и глуп…Скрипели сосны, словно снасти,Стучали кирки в мерзлый грунт. Ребята вкалывали рьяно,Грузили тачки через край.А я ходил над котлованом,Покрикивал:‒ Давай! Давай!.. И может, стал бы я мерзавцем,Когда б один из тех ребятКо мне по трапу не поднялся,Голубоглаз и угловат. ‒ Не дешеви! ‒ сказал он внятно,В мои глаза смотря в упор,И под полой его бушлатаБлеснулОтточенныйТопор! Не от угрозы оробел я, –Там жизнь всегда на волоске.В конце концов, дошло б до дела ‒Забурник был в моей руке. Но стало страшно оттого мне,Что это был товарищ мой.Я и сегодня ясно помнюСуровый взгляд его прямой. Друзья мои! В лихие срокиВы были сильными людьми.Спасибо вам за те уроки,Уроки гневаИ любви. Бурундук Раз под осень в глухой долине, Где шумит Колыма-река, На склонённой к воде лесине Мы поймали бурундука. По откосу скрепер проехал И валежник ковшом растряс, И посыпались вниз орехи, Те, что на зиму он запас. А зверёк заметался, бедный, По коряжинам у реки. Видно, думал: «Убьют, наверно, Эти грубые мужики». — Чем зимой-то будешь кормиться? Ишь ты, рыжий какой шустряк!.. — Кто-то взял зверька в рукавицу И под вечер принёс в барак. Тосковал он сперва немножко, По родимой тайге тужил. Мы прозвали зверька Тимошкой, Так в бараке у нас и жил. А нарядчик, чудак-детина, Хохотал, увидав зверька: — Надо номер ему на спину. Он ведь тоже у нас — зека!.. Каждый сытым давненько не был, Но до самых тёплых деньков Мы кормили Тимошу хлебом Из казённых своих пайков. А весной, повздыхав о доле, На делянке под птичий щёлк Отпустили зверька на волю. В этом мы понимали толк. Кострожоги А.И.Солженицыну В оцеплении, не смолкая, Целый день стучат топоры. А у нас работа другая: Мы солдатам палим костры. Стужа — будто Северный полюс. Аж трещит мороз по лесам. Мой напарник — пленный японец, Офицер Кумияма-сан. Говорят, военный преступник (Сам по-русски — ни в зуб ногой!). Кто-то даже хотел пристукнуть На погрузке его слегой… Все посты мы обходим за день… Мы, конечно, с ним не друзья. Но с напарником надо ладить. Нам ругаться никак нельзя. Потому что всё же — работа. Вместе пилим одно бревно… Закурить нам очень охота, Но махорочки нет давно. Табаку не достанешь в БУРе. Хоть бы раз-другой потянуть. А конвойный стоит и курит, Автомат повесив на грудь. На японца
Андрей КРИВОШАПКИН: «Я смотрю на мир глазами эвена…» Стихи
Общеизвестно, что любого писателя во многом определяет место, где он появился на свет, его малая родина, первые шаги по её земле, первые слова, услышанные на материнском языке, первые собственные открытия окружающего мира. Недаром говорят, что в раннем детстве все мы получаем три четверти знаний, что дано обрести до конца жизни. И насколько ярки и необычны эти детские впечатления и открытия, – настолько и своеобразным может стать творчество будущего поэта или прозаика. В этом смысле Андрею Кривошапкину, повезло, хотя, с точки зрения обычного современного человека, детские годы его выглядят весьма суровыми воспитателями. Он появился на свет в предвоенную зиму 1940-го, в одном из самых холодных мест на Земле – в горах Верхоянья, где издревле пролегали кочевые пути эвенского рода Ламынха. Его люлька висела то под брезентовой кровлей промороженной палатки, едва обогреваемой маленькой железной печью, то на боку ездового оленя-учаха, бредущего по сугробам, наледям и опасным горным тропам. Чуть позже первым «детским садом» будущего писателя стал олений караван, на котором мать Андрея, рано потерявшая мужа и заменившая его на «трудовом фронте», перевозила в холод и голод за многие сотни километров грузы для заполярного рудника. Позже он напишет об этом: И вошли в мою жизнь дороги, Снежный путь бесконечно долгий Сквозь глухую полярную ночь. Я в обнимку со стужей ехал… В таких условиях выживали далеко не все маленькие дети. Их семья тоже потеряла двоих. Но после долгой и безжалостной зимы наступала несущая надежды весна, а за ней – хоть и короткое, но такое желанное лето. Суровые горы добрели, их склоны покрывались травами и цветами, товарищами по играм малышам становились новорождённые оленята и щенки охотничьих лаек. В синеве неба заводили хоровод гордые орлы, в прозрачных речках плескались серебряные хариусы, у высоких пиков паслись снежные бараны, на ягодных полянах и в орешниках пестовали своих малышей бурые медведицы… И весь мир вокруг, живущий по законам первозданной природы, тоже становился воспитателем, уже по-доброму наставляя маленьких жителей гор и щедро наделяя их особыми знаниями, особым зрением. Неизбывная красота величественных скал, первозданная чистота снегов, хрустальность вод, мудрость традиций древнего эвенского народа, непростое послевоенное взросление, согретое добротой материнского сердца, и сформировали его особую поэтическую душу, подарили свой голос, отчетливо звучащий в многоголосье российской литературы. «Я смотрю на мир глазами эвена», – говорит и сегодня Андрей Кривошапкин, хотя с поры детства он прошёл множество дорог далеко за пределами родного Верхоянья, став общественным и государственным деятелем российского масштаба. Этот «взгляд эвена», за которым стоит особая культура, история, ментальность и привлёк меня к стихам Андрея Кривошапкина, переводить которые было интересно и легко. Особенно замечательно пошла работа, когда я вспомнил свою геологическую молодость и оказался на три месяца в горах – не очень далеко, по северным понятиям, от родины Андрея Кривошапкина. Было такое ощущение, что сама природа, тайные духи гор и предков кочевавших неподалёку эвенских родов пришли мне на помощь – строки переводов словно сами ложились на бумагу. В итоге они и составили значительную часть этой книги. Хотелось бы сказать ещё об одном. За долгие годы знакомства и дружбы я видел Андрея Васильевича при высоких должностях и в опале, в минуты торжества и в часы горестных раздумий, но он всегда оставался Человеком в высоком смысле этого слова, им всегда руководили доброта, порядочность, совестливость, чувство справедливости. Поэтому, совсем неслучайно, став народным депутатом страны, он осенью 1991-го защищал российский Белый дом от путчистов, а осенью 1993-го уже сам оказался в этом же доме под огнём танков. В пожаре погибла рукопись его миниатюр, но сам автор, к счастью, остался жив, написав потом одно из самых своих пронзительных и болевых стихотворений «Письмо из горящего дома». Надо заметить, что он пошёл во власть не за политическими или иными дивидендами, а только для того, чтобы помочь своим сородичам, которые после разрушения советского государства, уделявшего им немало заботы, буквально осиротели. И Андрей Кривошапкин многое сумел сделать в этой сфере на посту народного депутата России и Якутии, одного из руководителей Государственного Собрания Республики Саха, президента Ассоциации коренных малочисленных народов Севера. При этом он ни на день не выпускал из рук перо – писал стихи, повести для детей и взрослых, романы о прошлом и настоящем своего народа, острую и злободневную публицистику. Признанием его литературных заслуг стало присвоение Андрею Кривошапкину высокого звания «народный писатель Якутии» – первому и единственному пока представителю малочисленных северных народов… Стихи Андрея КРИВОШАПКИНА Я – эвен Я – эвен, и тем горжусь. Языком своим горжусь, Все заветные слова В нем с волненьем нахожу. Он сумел в себя впитать Глубину и широту Все, что мне пропела мать, Ее душу и мечту. Веру в будущность свою, В возрождение свое… Пусть не все я допою, Сердце вдруг замрет мое, Но останутся всем вам – В мыслях, чувствах и строке – Мной рожденные слова На эвенском языке. Земля предков Наши предки край отцов любили, Лес и горы свято берегли. Уходя в тайгу, огонь кормили, Чтобы помогал им Дух Земли. И с охоты дальней возвращаясь В родовое крепкое жилье, К этому же Духу обращали Первое приветствие свое. Все они в ладу с природой были, Преданность и нежность ей несли, Потому и сами в мире жили, Как в объятьях матери-земли. Хоть порой и дикими считали В те года таежные края, – Наших предков взор они ласкали, Зверь и птица были им друзья. Сверхцивилизованный двадцатый И до сюда дотянулся век. Только ли не слишком горькой платой Платит за прогрессы человек? Черным камнем душу прижимая, Боль и слезы больше не тая, От ушибов и от ран стоная, Плачет день и ночь земля моя. Скалят зубы взорванные глыбы, И, печально чешуей горя, Вниз плывут отравленные рыбы – Обвиненье всем золотарям. Выжжена, отравлена, изрыта, С ягельником мертвым на груди, Колеями до костей пробита, – Что она сулит нам впереди? Не алмазным блеском ослепленный,А от горя потерявший след, Бродит мой сородич потрясенный, Как изгой, по собственной земле. Стойте, о великие народы! Где ваши великие умы? Дух Земли, что будет через годы? Что оставим нашим детям мы?.. Раздумья у Джугджура Лишь шелест деревьев могучих Здесь звон тишины нарушал. Лишь ветер, ласкающий кручи, К вершинам Джугджура взлетал. Лишь бился родник, словно венка На сером виске у горы, Да тихая песня эвенка Звучала до поздней поры. Он шел по тропе своих предков, Он
Николай ГАБЫШЕВ: «Двадцать шагов». Рассказ
В 2023 году отметило своё 385-летие село Русское Устье, без сомнения, одно из самых уникальных в России. Сколько деревень, сёл и даже городов ушло в небытие в нашей стране за четыре прошедших века, а вот Русское Устье сумело сохранить себя. Хотя при рождении на самом краю Ойкумены, где заполярная Индигирка впадает в Ледовитый океан, было буквально окружено кольцом суровых арктических стихий, свирепых метелей и морозов, иноязычных народов, чужих обычаев и верований. И при всём этом крошечное поселение не только смогло выстоять, но крепостью своих русских корней и духа сохранило древний язык предков, их исконную культуру и христианскую веру. Главным собирателем фольклорного богатства русскоустьинцев оказался Николай Габышев, известный не только всей Якутии, но и России как талантливый прозаик, драматург и переводчик. Я имел честь хорошо его знать. Так сложилось, что, окончив в первый военный 1941-й год отделение русского языка и литературы Учительского института, Габышев был направлен на далёкую Индигирку, где стал сначала учителем, а затем директором школы райцентра Аллаиховского района, на окраине которого и находилось Русское Устье. Юный 19-летний учитель с волнением ожидал встречи с загадочными суровыми людьми с окладистыми бородами, считая, что их общность держится на каком-то религиозном фанатизме, на раскольничестве или сектантстве. Но всё оказалось не так ‒ в домах русскоустьинцев ещё висели иконы, но вера уже тихо угасала, молились одни старики, а молодёжь посмеивалась над ними. Тем не менее, как вспоминал Николай Габышев, «русскоустьинцы сразу отличались: видно было, что это не обычные русские «с материка», с Лены или Сибири. Это были другие русские. Именно русские, не якуты, не юкагиры. Но и не совсем русские. В большинстве своем черноволосые, смуглые и черноглазые. Были и русоволосые, и белолицые, синеглазые ‒ никак не похожие на якутов или юкагиров. Было трудно понять их скорую русскую речь с подчёркиванием шипящих, с долгими гласными и совершенно непостижимыми ударениями…» Первыми учителями этого необычного языка для Николая Габышева стали его собственные ученики из Русского Устья, которые, окончив в родном селе четыре класса, продолжали учёбу в школе-семилетке райцентра. Заниматься с ними было непросто, они хоть и владели обиходной школьной речью, но ещё долго писали и говорили по-своему, не ладили с шипящими, не признавали предлогов. Они никогда не видели и не представляли себе настоящего зелёного леса, полей и городов, многих домашних и диких животных. Но зато подопечные Николая Габышева, их родственники и односельчане отрыли для молодого учителя свой уникальный и неведомый мир. В итоге он составил словарь их языка, инициировал научную экспедицию в Русское Устье и записал полтора десятка былин, сотни песен и загадок, более 60 сказок. Надо сказать, что эти записи были сделаны очень своевременно, поскольку буквально через год самый главный сказочник Русского Устья ушёл из жизни. Наверное, Николаю Габышеву было обидно, когда все собранные им материалы оказались опубликованными под фамилией руководителя упомянутой экспедиции. Но Николай Алексеевич был человеком широкой души, необидчивым и незлопамятным. Проработав вместе с ним в 1980-е годы лет пять в одной редакции литературных журналов, я ни разу не слышал, чтобы он посетовал на эту несправедливость. А вот о Русском Устье и его жителях вспоминал часто ‒ с увлечением и самыми добрыми чувствами. Некоторые из устных историй, рассказанных нам, коллегам по литературному труду, превращались поздно или рано под пером Николая Алексеевича в опубликованные произведения. Особенно запомнились мне «Двадцать шагов». Этот рассказ перевёл с якутского на русский язык сам Валентин Распутин. ДВАДЦАТЬ ШАГОВ У каждого из нас есть на памяти случай, и чаще не один, который не забывается никогда. И не просто не забывается, а живет в тебе какой-то особой и таинственной жизнью, пытает тебя или греет, заставляет размышлять, помогает отчетливей видеть себя и людей. Есть такой случай и у меня. Я мог бы сосчитать, сколько прошло с той поры лет, но поверьте, что было это давно, я был тогда молод и неопытен, горяч и самонадеян и работал учителем на Севере, в тундре, среди поречан-индигирцев. И вот однажды в конце зимы мне пришлось идти километра за четыре в ближайший поселок оленеводов и охотников с лекцией о международном положении. Поселки такие называются «дымами». Стоят среди голой тундры несколько юрт, покрытых дерном и заваленных снегом, и пускают дымы. Живет в них человек тридцать — сорок, и если на лекцию соберется четвертая часть, это уже хорошо. Вспоминается, что в то время киномеханику, чтобы выполнить план, достаточно было восьми зрителей. Ко мне на лекцию пришло гораздо больше. Жарко топилась печь, мужики, не снимая теплой меховой одежды, расселись на скамьях и, приготовившись к удовольствию, запалили самокрутки и трубки. Не отстали от них и женщины, которых было вполовину меньше; в этом занятии что русские, что якутские представительницы прекрасного пола на севере почти не отличались одна от другой, чадили почем зря. Минут через пятнадцать я уже не различал лиц перед собой, однако, оторвавшись от бумажки, рассмотрел, что со скамеек моя аудитория сползла на пол и, причмокивая, внимательно и самозабвенно наблюдала, как я, не зная препятствий, прохаживаюсь по нашей матушке-планете, будто господь бог, ведая и правых, и виноватых. В какой-то связи, не помню, чего ради, я упомянул свиней — может быть, как аллегорию, чтобы посильней кого-то заклеймить, и это задержало мою лекцию. Оказалось, здесь не знают, что такое свинья, никогда не видывали ее в глаза. Все вместо мы стали обсуждать, на кого из местного животного мира она похожа, и пришли к заключению, что на нерпу, которая ходит по земле. Аудитория оживилась, на меня стали смотреть с интересом и, очевидно, принялись ждать чего-нибудь в этом же роде. И даже когда в конце встречи я не смог ответить на вопрос одного старика, совершенно вразумительно назвавшего полным именем абиссинского императора и интересовавшегося, за что тому присвоено звание генералиссимуса, мною все равно остались довольны и на прощание в награду сунули в руки почти метрового мерзлого чира. Заря угасала; когда я вышел, огромное беловато-синее небо было раскрыто, в нем мерцали две-три звездочки. На улице меня поджидала, чтобы вместе идти, фельдшерица Огра Шахова, наведавшаяся к кому-то из больных. Огра — от Агриппины, она была родом с Усть-Индигирки, из тех досельных русских, которые по преданию пришли туда на кочах по морю еще до заселения Сибири. У них особенный, ни с чем не сравнимый выговор — мягкий, шипящий, с живой архаикой в словах: шебя, вше, ешшо, несчашшо, жнаю, ми, ти, криша, хоромины.
Владимир ФЁДОРОВ: «Варфоломей, от которого офанарели…» Портрет
На нашей улице Павленко в писательском посёлке Переделкино 12 мая бывает особенная атмосфера – в этот день родился Андрей Вознесенский, который прожил здесь несколько десятилетий и закончил свой путь на творческой даче в самом начале улицы. Я прохожу мимо его дома практически каждый день и, конечно же, невольно вспоминаю знаменитого поэта и плеяду его великих друзей-шестидесятников. К слову сказать, они все тоже жили в Переделкино ‒ Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Василий Аксёнов… Каждый из них достоин множества восторженных слов, но сегодня я хочу рассказать об одном из литературных героев Андрея Вознесенского, тоже весеннем имениннике и кумире моей молодости по фотографической части ‒ Варфоломее Тетерине. В 2026 году ему исполнилось бы 99 лет, а в 2027 ‒ и все 100. Так что есть повод вспомнить историю 1970-х годов, навсегда соединившую имена Вознесенского и Тетерина. Начиная с 1960-х годов, Варфоломей Тетерин больше 20 лет был фотокорреспондентом главного информационного агентства страны ТАСС по Восточной Сибири и Дальнему Востоку, то есть, в его непосредственные «владения» входила огромная территория от Красноярска до Чукотки и от Норильска да Сахалина. Чукотка. Фото Варфоломея Тетерина А учитывая, что многие задания фотокору исходили из идеологического отдела Кремля, он и полномочия получил почти королевские – любая просьба Тетерина по перемещению в самую дальнюю точку «его территории» или по организации съёмок беспрекословно исполнялась руководителями областей. Так, к примеру, чтобы показать по заданию Кремля «Мощь Советского Севера», он зимой на несколько дней перерыл знаменитую трассу «Колыма», а потом разом пустил по ней все скопившиеся большегрузы и заснял бесконечную колонну с вертолёта… Варфоломей в годы своей славы Кочуя из конца в конец своих владений, Тетерин тем не менее имел основную штаб-квартиру в Якутске, где работала в научном институте его жена-биолог, а также в алмазном Мирном, который в те годы был в центре внимания советской и зарубежной прессы. Он был старше меня на четверть века, и когда я в середине 70-х пришел в журналистику, Варфоломей Тетерин уже стал легендой, можно сказать, мировой, на его груди висели супер-камеры японских и европейских фирм, о которых прочие советские фотокоры и мечтать не могли. Но в отношениях с нами, младшими собратьями по светописи, Варфоломей Семёнович не проявлял никакой звёздности, был подчёркнуто доброжелателен и всегда готов чем-то помочь, что-то подсказать из своего огромного опыта. Да сами его фотографии, опубликованные и в «Социалистической Якутии», где я делал первые журналистские шаги, или во всесоюзных изданиях ‒ были наглядными уроками мастерства. Хотя некоторые самые яркие и оригинальные его работы можно было увидеть только дома у Варфоломея Семёновича или его близких друзей. Причина таилась в том, что эти снимки казались слишком смелыми для советской печати, не укладывались в идеологические каноны тех лет, а потому и не имели права быть напечатанными внутри страны. Но ТАСС работал ещё и на зарубежные издания, и вот там агентство позволяло ведущим фотографам немного расширять свои рамки, чтобы показать Западу творческую свободу в СССР. Тетерин, естественно, этим пользовался, хотя похвалиться публично своими достижениями на этом фронте часто не мог. Магадан 60-х годов. Фото Варфоломея Тетерина Так, например, практически никто не узнал, что его фотография первой якутской фотомодели (тогда и слова такого не знали), красавицы и поэтессы Нади Сенькиной украсила обложку французского журнала «Пари-матч» (Paris Match). Студентка иняза Якутского университете тех лет Надя, с которой мы до сих пор храним дружеские отношения, рассказывала, как Варфоломей «мучал» её целый час в дерзкой мини-юбке с бокалом вина в руке, через который он ловил луч закатного солнца. И поймал, покорив парижских редакторов! Ещё один портрет Нади получил золотую медаль на международном фотоконкурсе в Праге. При этом Варфоломей не просто фотографировал красивую девчонку, а делился с нею своими знаниям и талантом фотографа. Вот как вспоминает об этом теперь сама Надя: ‒ Вэл (как звали друзья Вафоломея) научил меня выстраивать кадр, композицию, работать с цветом и контражуром, позировать так, чтобы в статике передавать динамику. Он сумел передать мне свою творческую увлечённость и осознанность, что фотосъёмка ‒ не забава, а серьёзная работа по обе стороны объектива. Всё это через годы легло в фундамент моей собственной фирмы ‒ рекламного и модельного агентства «Северина». Работая с профессиональными фотографами, я сама озвучивала идеи рекламных снимков, часто выстраивала композиции, требовала качество исполнения… В 1978 году, в «Литературной газете» появилось стихотворение Андрея Вознесенского «Якутская Ева», посвящённое Тетерину. А этому предшествовала одна из самых ярких легенд Варфоломея. В 1971 году, фактически контрабандой, Тетерин отправил на международную фотовыставку в Италию свою фотокартину «Моржихи» и…завоевывал главный приз ‒ «Хрустальную фотокамеру» плюс огромную по тем временам сумму в десять тысяч долларов. Но почему это надо было делать тайно? Да потому, что на снимке были изображены две совершенно раздетых женщины, сидящих на ледяных торосах моря Лаптевых в бухте Тикси. Это был явный перебор даже с учётом послаблений «сделано для заграницы». Как такая «безнравственность» могла попасть на публичную выставку из страны высокой коммунистической морали! Западная прессы восторженно кричала: «Русские женщины растопят льды Арктики!», «Так Советы обязательно построят коммунизм!», а наши главные идеологи были в ужасе. Но, как говорится, победителей не судят, и Варфоломею сошла с рук вольность, хоть и на получение награды в Италию его не пустили. Зато круги славы и репродукции в западных газетах и журналах разошлись так широко, что фотографию увидел и пожелал заиметь сам президент Америки Ричард Никсон. По его заданию сотрудник американского посольства в Москве прилетел в Якутск и выкупил у Тетерина цветное фото вместе с негативом. На вопрос, сколько ему тогда заплатил Никсон, Варфоломей Семёнович скромно отвечал: «Дофига…» С той поры, как мне кажется, из рук Варфоломея появлялись только черно-белые изображения «Моржих» ‒ видимо, такова была договорённость с Никсоном. Одну такую картину и увидел Андрей Вознесенский в частной баньке города Мирного, куда он прилетел в 1976 году. А увидев – захотел повестить в свой кабинет. Найти подгулявшего Варфоломея (был у него такой грешок) удалось не сразу, но он пообещал сделать поэту подарок. И сдержал слово ‒ назавтра всунул немалого размера картину в дверь уже почти взлетающего самолёта. Следом и появилось упомянутое стихотворение Вознесенского. Якутская Ева Варфоломею Тетерину У фотографа Варфоломея с краю льдины, у тёмной волны, якутянка, «моржиха», нимфея остановлена со спины. Кто ты, утро Варфоломея, от которой офонарели стенды выставки мировой? К океану от мод
Галина КЭПТУКЭ: «Оленёнок Бугды и Смутное время». Рассказы
18 января 2026 года исполнилось бы 70 лет со дня рождения Галины Варламовой-Кэптукэ – талантливой эвенкийской писательницы и учёной, доктора наук и замечательного человека, посвятившего всю свою жизнь родному народу. К сожалению, она ушла из жизни в 2019 году, но оставила после себя уникальное литературное и научной наследие. Галина родилась в 1951 году в семье оленевода-охотника в посёлке Кукушка Амурской области. Взятый ею литературный псевдоним Кэптукэ – название одного из древнейших эвенкийских родов, кочевавших по реке Джетуле, и на русский язык это слово переводится как «выслеживание зверя». Помню, Галина Кэптукэ заявила о себе как писательница с середины 1980-х годов, когда я тоже только входил в литературу. Начинала она с художественных очерков и печаталась в журналах «Полярная звезда», «Розовая чайка», «Северные просторы» и других региональных и центральных изданиях. В 1989 году вышла в свет первая художественная повесть Галины Кэптукэ «Имеющая своё имя, Джелтула-река», и это был очень яркий литературный дебют. В 1993 году за книгу прозы «Маленькая Америка» писательнице была присуждена премия «Звезда утренней зари» Ассамблеи малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока. Северным читателям также хорошо известные ее последующие книги «Серебряный паучок» и «Рэкет по-тунгусски». Галина Ивановна была автором фундаментальных научных трудов по языку и фольклору эвенков, а ещё ‒ инициатором возрождения и обустройства родового стойбище эвенков Бакалдын под Якутском. Я хорошо её знал, и нам не раз доводилось беседовать о древних обычаях, обрядах и религии её сородичей. Во время одной из встреч в Бакалдыне я и сделал этот снимок у священного дерева предков Галины. Галина ВАРЛАМОВА Оленёнок Бугды уносит мою болезнь. Рассказ Отец уехал за стариком Чэриктэ, который кочует в верховьях Икэ. Путь до него составит три дня. Да пока отец погостит у Чэриктэ денёк-другой, так что вернутся они не раньше недели. Мы остаёмся одни: мама, тётка Маре и мы, дети. После отъезда отца мама проветривает содержимое вьюков священного белого оленя Дурбая. Там же, в инмэке, лежит высшуенный рог. Он нужен отцу, зачем — не знаю. Мать подаёт рог Маре и просит подвесить его хорошо на ветку дерева, пусть проветрится. Тётка исполняет поручение. Мы спокойно пьём чай, когда я вдруг слышу, что пёс Уптан, оставшийся с нами, что-то с наслаждением грызёт. Я выглядываю из палатки — Уптан грызёт тот самый рог! — Что там? — спрашивает мама, видя моё испуганное лицо. — Уптан грызёт рог, тот самый… — отвечаю я. Мать выскакивает из палатки, отбирает рог у собаки, ударив её палкой. Пёс визжит и убегает. Рассерженная и взволнованная, мама заходит в палатку. — Что ты наделала?! Неужели нельзя было положить рог так, чтоб он не упал! — говорит она Маре. — Что теперь скажу Ивану? Не тебе объяснять, для чего ему этот рог. Маре молчит. Что ей ответить, виновата она. Что скажет папа, когда приедет? У мамы нет настроения, она молчит. Меняется настроение и у всех нас. Это очень плохо, что необыкновенный рог погрыз пёс. Мы боимся не отца, мы боимся того, что этот случай может принести несчастье. Я почему-то ничего не ем, начинает болеть горло. Мне становится трудно дышать, потому что моя шея отчего-то становится толстой. На следующий день я прихожу в себя только временами. Вижу, как суетятся около меня мама и тётка. Временами я слышу их разговор и опять ничего не помню. Просыпаюсь от звона колокольчика. Где он звенит? И почему так сильно звенит, будто постоянно трясут им? Я открываю глаза. Около меня сидит тётка, дверь палатки открыта. На переднюю жердь палатки подвешен найденный на Джелтуле колокольчик, к нему привязана верёвка. Мать стоит у двери и, дёргая за верёвку, звенит колокольчиком. Звон колокольчика летит и летит куда-то. Мама звенит и звенит колокольчиком, потом её сменяет тётка, и не умолкающий звон стоит у меня в ушах. «Это они хотят вернуть папу, они зовут его, чтоб он вернулся скорее домой. Когда вернётся отец, я обязательно поправлюсь, он что-нибудь придумает, он как-нибудь вылечит меня», — думая так, я опять проваливаюсь куда-то. Опять тревожный звон будит меня. Бедная мама не отходит от меня, в её глазах страх. — Приехал отец? — спрашиваю я. — Нет ещё, но он вернётся с дороги, он услышит колокольчик и поймёт, что у нас беда. Просыпаюсь вновь и слышу голос отца. Он кладёт мне на лоб смоченную водой тряпку. Здесь же в палатке старик Чэриктэ. Как так быстро вернулся отец, неужели он смог доехать и привезти Чэриктэ всего за два дня? Оказывается, он встретил Чэриктэ на полпути, тот уже сам направлялся к нам. — Ты слышал колокольчик? — спрашиваю я у отца. — Да, я услышал его и быстро вернулся. Теперь ты поправишься, Чэриктэ вылечит тебя. Вечером в нашей палатке раздаются звуки бубна и пение Чэриктэ. Я то проваливаюсь куда-то и ничего не слышу, то слышу издалека голос поющего Чэриктэ. Начинает светать. Отец поднимает заднее полотнище палатки, с одной стороны ставит две молоденькие срубленные берёзки, с другой— две лиственницы. Мать делает из новых разноцветных тряпочек серёжки. Меня поднимают, поят чаем. — Скоро придут олени. Когда белый оленёнок Бугды придёт к малу, ты должна его сама поймать, — говорит отец. Я лежу и жду. Оленей ещё нет. Но вот слышно, как раздаются шаги оленёнка, он ходит по самнгину, потом вдруг, весело отстукивая копытцами, приближается к малу. Рядом со мной мешочек с солью, я беру его и начинаю греметь подвешенными к нему копытцами. Оленёнок заглядывает в палатку. Протягиваю ему соль, поднявшись с постели, он лижет её языком. Я обхватываю его крепко за шею. Как только я обхватываю за шею оленёнка, отец накидывает на него узду. Прямо здесь, в палатке, папа надрезает кончики его ушей, я надеваю тряпичные серёжки, привязываю к хвосту несколько новых полосок материи, и мы отпускаем его. Встряхнувшись, задрав свой короткий белый хвостик, Бугды мчится прямо от малу в тайгу. Он убегает, унося с собой мою болезнь. Я опять засыпаю и сплю долго-долго. Просыпаюсь только на второй день. Спрашиваю, где Бугды. Бугды не приходил. Не пришёл Бугды и на следующий день, и на другой. Он унёс мою болезнь далеко-далеко. Что делал вчера, камлая, Чэриктэ, я почти не видела, потому что мне было плохо. Только его пение и звук бубна помогали мне преодолевать боль, тошноту и головокружение. Чэриктэ поёт хорошо, его голос звучен, хоть он и стар. Голос Чэриктэ звал меня куда-то высоко-высоко, в небо, подальше от Нижнего мира, туда, где живёт Айихит-эни. Моя заболевшая птичка-душа, птичка-оми тоже стремилась вместе со мной ввысь. Летая в Верхний мир, Чэриктэ брал её с собой, а Айихит-эни снова вдохнула в неё силы, вернула их моей птичке-оми. Милый мой дедушка Чэриктэ, ему ведь трудно петь и танцевать, но вчера он так пел, что голос его был почти молодым и таким сильным, что слышался далеко-далеко. Он пел, танцевал до самого утра, прося Айихит-эни помочь своему ребёнку, ведь все люди — это её дети. Утром на дереве-тагу, воткнутом посередине палатки, я насчитала двадцать пять зарубок, двадцать пять тагу. Значит, Чэриктэ прошёл двадцать пять земель и небес, прежде чем дошёл до неё. А с другой стороны тоже есть двадцать пять зарубок, по ним он возвращался на землю. И всё время у него под мышкой была моя душа-оми, он прятал её от тех, кто мог помешать донести мою душу к богине Айихит… …Сегодня у Чэриктэ хорошее настроение, он гладит меня по голове, щупает мой лоб, осматривает горло. А глаза у него добрые. — Хорошая жизнь будет у тебя, тебя держит на примете сама Айихит-эни. Дай-ка свою руку, — говорит он. — Видишь, на твоей руке два красных родимых пятна. Посмотри-ка хорошо, на что они похожи? — говорит Чэриктэ. Я разглядываю родимые пятна на своей левой руке, я так привыкал к ним, что никогда не замечаю их. — Видишь, это ведь два лебедя у тебя на руке. Это хороший знак, это Айихит-эни отметила тебя. И действительно, мои родимые пятна похожи на двух лебедей, плывущих один за другим. Как это раньше я не замечала? — Мама, смотри, правда, похоже, что два лебедя-гага плывут друг за другом? — показываю матери свою руку. — Я давно знаю, — отвечает мать, — не знаю только, куда в жизни тебе так далеко лететь придётся. — Большие дороги в жизни тебе предстоят, — сказал Чэриктэ. — У лебедя сильные крылья, это птица дальнего полёта, далеко она должна занести тебя. Теперь все грамотными стали, жизнь у вас другая, новая. Но улетая далеко, оставляй полдуши дома, в родных местах. Половина эта будет звать тебя