Светлана ВОЛОШИНА-АНДРИЙЧУК: «На грани между двумя непостижимыми мирами». Спектакль «Золотые слёзы Синей птицы» на московской сцене
В конце апреля в Московском Доме национальностей Театром коренных малочисленных народов Севера был представлен спектакль «Золотые слёзы Синей птицы» по одноимённому произведению народного писателя Якутии Владимира Фёдорова. Когда-то, болезненно ранив душу этой небольшой повестью, я делилась о ней впечатлениями в своей статье. Теперь, вновь разбередив старую рану, хочется написать об увиденном спектакле. Это театральное действо имеет необычный двойственный характер – оно одновременно и в точности то же произведение автора, и совершенно другое. Такое чудесное превращение – результат условной природы театра. Такая чудесная двойственность – результат выразительного стилистического приёма, подобранного режиссёром для этого материала, как тонкий и изящный ключ, отворяющий врата. Режиссёр очень бережен с тканью повествования. И не рвёт её в клочья, как безжалостная пурга разрывала полярную ночь в повести автора. Режиссёр аккуратно скользит по реалистической поверхности повествования, не ломая и не разрушая её реализма. Но осторожно уходя от неё при этом, погружается вглубь текста, вскрывая заложенные там пласты мощного культурного слоя. Северная самобытность, мифологизм, символизм, шаманизм выходят на первый план, подчиняя себе канву реалистических событий, которые становятся неотъемлемой частью священнодействия Природы, – задуманного и сложенного ею из игры сюжетов и судеб. Вспоминаются строфы из стихотворения Владимира Фёдорова «Рождение», где возникает образ колыбели – изначального приюта человека, человеческой души, его творческих сил и изначального слияния с природой: И подвесила, лунолицая, У вселенной всей на виду Колыбель мою лёгкой птицею За Полярную, за звезду. Приголубила вьюгой-песнею, Синеву вдохнув мне в глаза. И качался с ней в поднебесье я – Сто веков вперед, сто назад. Образность и поэтика стиха удивительно совпадает с образностью спектакля, будто поэтические строки несут в себе генетический код постанови, где события маленьких судеб никому не известных людей становятся судьбой и памятью Вселенского масштаба, превращаясь в мифотворчество Природы, её таинство. …И на сцене возникает таинство! …На тонком чувственном уровне. Внутренним взором упорно видится большая, необъятная колыбель. Между белыми снегами и серыми небесами, под монотонный вой ветра и вьющиеся снежные песчинки она раскачивает, она погружает в свою бездну… Она рассказывает то ли быль, то ли небыль, то ли сон, то ли явь… сплетает одну судьбу человеческую с другой, вплетает к ним замысловатые узоры звериных следов, обрывки древних легенд, силу огня и магию заклинаний. И видится, и слышится многое… И прошлое, и настоящее. И прошлое, уходящее в будущее, и настоящее, уходящее в прошлое… В колыбели рождаются и нежные волны северной реки, вздыхающие под непосильной ношей теплохода на своих плечах, и неподвижные острые камни, и утомлённый движением птиц над водой одинокий пустынный берег. В зачарованной колыбели оживает природа и оживает человеческая душа: пробуждается, наполняется любовью, радостью и слезами. Мир, скованный временем бескрайних белых снегов, познаёт поэзию синего и боль золотого цвета. Познаёт его символизм и реальность. Счастье, вознёсшееся синей птицей до небес, и горе, пролившееся на землю её янтарными золотыми слезами! В колыбели образов и событий то слышатся выстрелы, то жалостливая и слабая мелодия губной гармошки, то всепоглощающая, всепророчащая песня вьюги, то голос жестокой пурги, читающей приговор всему живому, то человеческий предсмертный крик, то призрачный стон… Фото Святослава Торохова В этой колыбели лики жизни и смерти становятся ощутимей, напоминая зеркала, в которых человек видит свой бесконечно меняющийся облик; чётче и осмысленней осознаёт свои силы и свою беспомощность на грани между двумя непостижимыми мирами… «на грани жизни и смерти». А колыбель всё раскачивается, раскачивается… В ней равноправно сосуществует горе и счастье, любовь и злоба, месть и самопожертвование. Древний миф и суровая действительность, историческая реальность и сказочные эпически образы; мир и война; жизнь и смерть; боги, герои, люди… Они связываются в неразрывный клубок повествования свободного вечного Мироздания. Их рождает вселенская колыбель и уносит в свой вечный нескончаемый полёт. Конечно колыбель – всего лишь умозрительный образ спектакля. Но он возникает в воображении не случайно. Актёрский ансамбль своей завораживающей пластикой и магией танца создаёт это смутное видение колыбели, как некий визуальный подтекст сценического действия. Спектакль от начала до конца пронизан пластическими композициями. Кажется, что он соткан из танцевальных вибраций, между которыми происходит драматическое сценическое действие. Фото Святослава Торохова Весь спектакль, всё сценическое повествование, словно поделено между двумя рассказчиками: между природой и между человеком. Отсюда и возникает двойственность спектакля, о которой говорилось выше. Здесь природа ведёт главное повествование. Она своим пластическим языком, где душа и тело не знают преград для понимания, выражает чувства и смыслы, доступные всем народам земли, всем сущностям во Вселенной. Любовь, страх, нежность, боль, счастье, мужчина и женщина, жизнь и смерть, дитя и божество воспеваются древним языком танца. Его ритмические модуляции и хореография выстраивают не только особый способ взаимодействия артистов на сцене (поднимая их над бытом и реальностью), но и выстраивают определённое восприятие зрителя, который попадает под воздействие танца, незаметно и подсознательно вовлекается в древнее искусство, в основе которого – изначальный ритуал единения с природой. И вот тогда и приходит ощущение раскачивающей тебя колыбели, вот тогда и происходит погружение в её бездонные фантастические бездны. Весь мир, окружающий человека: река, вода ветер, снег небо, земля оленья упряжка – выражено танцем. Мифы и верования, их образы и персонажи раскрываются через красоту и многогранность танца. Танец Юрате, русалок, Перкунаса, танец Синей птицы, Духа Огня, всех явленных духов и стихий – это история любви, жизни и смерти, происходящая на другом конце человеческого сознания, в его небытовых космических сферах, далёких от земного бытия. Это история, сотворённая вечной природой… Можно сказать, что танец «Трёх душ», рассказывающий об уходе человека из жизни, занимает одно из значимых и главенствующих мест в спектакле, ведь он заключает в себе взгляд на мир и человека, религиозно-философскую концепцию целого народа. Фото Эржены Ускеевой Вот цитата из анонса спектакля: «У нас, эвенов, – три души – оми, ханян, бээн. Телесная душа бээн уходит в мир мёртвых Буни; воздушная душа ханян растворяется в воздухе; а мать-душа оми поднимается на небо в Омирук, где будет ждать нового возвращения в мир людей. Человек и его чувства также выражены в символических движениях танца и, конечно же, воспевается Любовь, дающая начало всему живому и прекрасному. Безусловно, здесь можно вспомнить танец любви главных героев Даи и Айдаса. Талантливый молодой и красивый актёрский ансамбль прекрасно выполняет танцевальную идейно-эстетическую задачу постановки. Грациозные юноши; и вместе с ними девушки, олицетворяющие утончённость, изящество, хрупкость, воздушность! Временами кажется, что на сцене не перевоплощающиеся актёры, а подлинные невесомые,
ПЕСНЯ «ТЕАТР»
Музыку этой песни мой друг композитор Сергей Белоголов написал довольно давно. Тогда же появились куплет и припев, но за другими делами работа оказалось поставленной на паузу. Затем я дописал этот текст, а буквально на днях озвучил его с помощью ИИ на музыку Сергея. Послушав результат, Сергей решил, что композиция получилось неплохой и стоит записать её с живым вокалом. Будем этого ждать, а пока послушаем «Театр» в исполнении нейросети: Театр Театр – судьба моя, Театр – мой отчий дом Где ждут всегда друзья, И каждый шаг знаком. Волнуют душу мне Старинный дух кулис, Портреты на стене Актёров и актрис. * Театр – учитель мой, Театр – мой мудрец. Он нас учил с тобой, Как не жалеть сердец, Смеяться и страдать, Душою рваться в высь И снова проживать На сцене чью-то жизнь. * ПРИПЕВ Аплодисментами взорвётся зал, И захлестнёт меня оваций вал. И превратится сцена в пьедестал И светам озарится. Аплодисментами взорвётся зал, И я прочту на лицах, Что в мой театр, который жизнью стал, Нельзя вам не влюбиться! * Театр – мечта мая, Театр – мая любовь, И где бы ни был я, К тебе вернусь я вновь. Пройдусь по этажам, Как будто по судьбе, И мысленно отдам Я сердце вновь тебе. * ПРИПЕВ Аплодисментами взорвётся зал, О чём ещё любой артист мечтал! А значит, он ни зря для вас играл, И встретимся мы скоро. Аплодисментами взорвётся зал, И скажут ваши взоры, Что этот мир давно театрам стал, И все мы в нём – актеры. * Мы трон уступим свой Талантам молодым, Однажды мы с тобой Оставим сцену им. Над рампой полыхнёт Прощальная звезда, Но наших душ полёт Здесь будет жить всегда. * ПРИПЕВ Аплодисментами взорвётся зал, И захлестнёт меня оваций вал. И превратится сцена в пьедестал И светам озарится. Аплодисментами взорвётся зал, И я прочту на лицах, Что в мой театр, который жизнью стал, Нельзя вам не влюбиться!
ПЕСНЯ «ВЕРБНАЯ ВЕТОЧКА»
Ставшее песней с помощью ИИ, это стихотворение появилось однажды в канун Пасхальных праздников, и поводом для его рождения, действительно, стала идущая мне навстречу по улице с девочка, напомнившая небесного ангела. Строчки сложились сами по себе почти мгновенно, а в душе с тех минут осталось ощущение какой-то необычной чистоты и света… ВЕРБНАЯ ВЕТОЧКА Вербная веточка, первая веточка, Песня пасхальная с неба слышна. Милая девочка, встречная девочка, Ты так и светишься, будто она. * Милая девочка, чудная девочка, Может, и ты сошла с дальних небес? Вербная веточка, Божия весточка, Я от тебя одной нынче воскрес. * Милая девочка, бледное личико, Вербная веточка, тонкая дрожь. С этой иконкою, с этим куличиком Ты чистым ангелом к дому идёшь. * Вербная веточка, нежная веточка, Я никогда весь мир так не любил. Милая девочка, светлая девочка, Как же Господь меня благословил!
Пункт меню: Мир музыки
Начав пристальнее вглядываться в мир глазами писателя, я вдруг понял, что шаманизм, оказывается, окружал меня с самого рождения, я просто жил среди него и в нём, но не обращал на это внимания. А появился на свет я в далёкой и студёной Якутии, в маленьком рыбацком селе Тас-Тумус (Каменный Мыс), в нижнем течении реки Лены, которую за её изначалие и величие местный жители уважительно называют Бабушкой. Справа и слева от села в Лену впадало сразу два больших притока – Вилюй и Лунгха, и между ними высился каменный мыс, давший название моей малой родине. Хоть люди и жили издавна в столь знаковом месте, село наше только-только доросло до собственного сельсовета. Поэтому я оказался первым новорождённым, официально зарегистрированном в Тас-Тумусе, и получил свидетельство о рождении № 1. Может, это был какой-то особый знак?
В детстве я долго не мог понять, почему некоторые старики-якуты поставили свои дома не в самом селе, а где-то на отшибе. В силу тогдашнего воспитания, как октябрёнок и «юный ленинец» я даже предположить не мог, что совершенно обыкновенный, поросший березами и лиственницами склон мыса, по которому лесенкой взбирались наверх новые дома, может выглядеть в чьих-то глазах особым, таинственно-запретным местом. Но именно так оно и было. Однажды старый якут-охотник на мой наивный детский совет перебраться в посёлок, чтобы не ходить по целому часу в магазин или на почту, вдруг ответил: «Нельзя! На мысу похоронен великий шаман, он будет сердиться, что я беспокою его сон. И вы все зря так близко к нему поселились…» Я было раскрыл рот для расспросов, но старец приложил палец к губам и молча направился к своей дальней избушке. Мои попытки что-то узнать о таинственном шамане от родителей-атеистов закончились советом не слушать выжившего из ума деда. Но слова его запомнились.
Тогда, конечно, мне и в голову не пришло связывать с этой историей свои детские сны, а точнее – один сон, который с каким-то жёстким упорством повторялся из месяца в месяц несколько лет. Возможно, это случалось в полнолуние или в другой определённый день, но я тогда был слишком мал, чтобы увидеть какую-то закономерность и задуматься о ней. Итак, стоило мне сомкнуть глаза, как за мной начинал гнаться по незнакомому таёжному косогору огромный медведь. Спасаясь от него, я всегда в конце сна оказывался на затерянном в глухом лесу старинном кладбище и бежал между заброшенных, порой едва видимых могил, боясь случайно провалиться в одну из них. Но в конце концов в могилу проваливался медведь, а я убегал, слыша за спиной его бессильный рёв…
Я ещё вернусь в своих рассказах к этому сну, а пока добавлю, что в школе нашего маленького села было только четыре класса, и дальше нужно было учиться в соседнем поселке Промышленный, построенном геологами на месте, прежде называвшемся по-якутски Ойун-Хая – Шаманская гора. Напротив нашего села виднелся Ойун-Аян – Шаманский залив, а недалеко находилось село Ойун-Унгуохтах – Шаманские Кости. Было ещё и озеро Арангас-Кюель, говорившее о том, что, когда-то на его берегу находился арангас – воздушное захоронение, устраиваемое для шаманов. И даже наш райцентр Сангар, как я узнал позже из легенды, носил точно такое же имя, как некогда жившая здесь знаменитая и всесильная тунгусская удаганка…
Несколько лет назад мне довелось узнать, как вспоминал о моём родном Тас-Тумусе легендарный исполнитель якутского эпоса олонхо Сергей Зверев, живший в верховьях реки Вилюй и побывавший на моей будущей родине ещё в начале прошлого века. Вот его рассказ: «Давно это было, когда молодым был. Ноги крепкие были, в очень далёких местах охотился. Однажды попал туда, где Вилюй впадает в Лену. Поросший лесом большой остров там есть, Таас Тумус называется. Кругом скалы, тайга шумит. В глубокой долине, как в трубе, всё время ветры дуют. Неспокойное, с недоброй славой место. Люди его избегали, никогда там не селились…»
Правда, это угрюмое место тогда неожиданно подарило Звереву настоящее чудо, но об этом я рассказу в другой раз.
Вот и получается, что я появился на свет в настоящем шаманском оазисе, правда, бесцеремонно нарушенном и погружённым в безверие взрослым поколением атеистов. Но хранившем тогда ещё кое-какие отголоски. Так, в Промышленном, в силу своего мальчишеского любопытства и какой-то тяги ко всему необычному, я однажды направился «на выселки» к ещё одному деду-отшельнику. Он то ли проникся расположением к незваному гостю, то ли понимал, что мальчишка выслушает то, на что взрослые просто махнут рукой, но рассказал мне, как был учеником «очень большого шамана». Дед искренне сетовал, что его наставник, к сожалению, слишком неожиданно и рано умер. «Старик умел ходить по воде и летать по небу, – вздыхал мой собеседник с непритворной горечью, – а я не успел у него научиться. Недоучкой и остался. Только первую ступень прошел, а надо было три… – Помолчав, он добавил: – Хочу совет тебе дать: когда вырастишь, уезжай из Промышленного. Нельзя в нём жить. Там мой Старик лежит, и другие ойуны и удаганы. Им очень не нравится, что люди у самых их костей дома поставили…»
Тут, наверное, надо сделать отступление и пояснить, что якуты на своём языке называют мужчин-шаманов «ойунами». Слово «удаган» издревле обозначало женщину-шаманку, но на русском языке привычнее и более по-женски звучит «удаганка». Так мы и будем впредь их называть.
Что касается прерванных откровений ученика шамана, то к подобным историям другие взрослые, особенно учителя, предлагали тогда относиться как к «пережиткам прошлого». Но то, что на нашем мысу существовали старинные захоронения, подтверждала почти каждая весна – из потревоженного льдинами осыпающегося обрыва выпадали похожие на ящики гробы из толстых, грубо отёсанных почерневших плах. Обычно при очередном подъеме воды река подхватывала эти пугающие дары и хоронила в своих омутах. Мы, ребятня, заглядывать внутрь полуистлевших чёрных ящиков боялись даже через щёлки, но взрослые парни иногда любопытствовали. Помню, один из них рассказывал, что в очередном из выпавших гробов лежали останки длинноволосой женщины в истлевшем, но некогда, видимо, богатом наряде, и все пальцы её были унизаны перстнями, а на шее висели старинные ожерелья из голубоватого камня. Ходил даже слух, что кто-то из матросов приставшего к нашему берегу чужого теплохода не побоялся забрать кольцо с руки покойницы, но будто бы вскоре утонул…
О шаманских захоронениях и существующим вокруг них запретах и таинствах – тоже сказ особый, но, завершая это небольшое вступление к нашим дальнейшим встречам, могу сказать, что во времена моей юности Промышленный как поселок полностью прекратил свое существование, Сангар пережил свой расцвет и закат, а в Тас-Тумусе из шести десятков домов остался один-единственный – тот, в котором я родился…
А шаманы меня всё-таки догнали. Уже оставив за спиной почти полвека и став писателем, я однажды в беседе с одним издателем произнёс слово «шаманизм» и внезапно понял, что за ним вырастает книга, за которую надо садиться буквально завтра. На календаре был 2000-й год, атеистические запреты вместе с цензурой канули в Лету, и ситуация вокруг внезапного проекта начала складываться так удачно, будто провидение случайно подарило мне шанс, а потом неожиданно включилось в его реализацию. Уйдя с головой в работу, я исподволь обнаруживал всё больше и больше каких-то неслучайных обстоятельств рождения книги. Во-первых, я открыл и уже несколько лет вёл в газете, где работал, рубрику «Аура» о паранормальных явлениях, феноменах, различных верованиях и ритуалах. А для этого, естественно, встречался с носителями этих верований и накопил материал, опыт личного общения с необычными людьми и наблюдений за ними. Были среди моих собеседников и те, кто считал себя шаманами, народными целителями «с шаманскими корнями», а также нынешние дети, внуки, правнуки некогда знаменитых ойунов. Параллельно собиралась небольшая библиотека литературы по традиционным верованиям. Кроме того, в моей памяти и в старых журналистских блокнотах хранилось немало шаманских и мистических историй с ещё советских времён, когда рассказать о них читателям было невозможно. Так что первичная основа для книги была, а также просматривались реальные возможности за время работы над рукописью ещё кое-что прирастить к накопленному материалу.
Первая моя книга вышла в 2002 году в серии «Великие тайны» московского издательства «Вече» и получила соответствующее название «Тайны вуду и шаманизма». По просьбе издателей, помимо шаманов, я рассказал и о культе вуду, о котором тогда мало что было известно с нашей стране. Книга оказалось успешной, была быстро раскуплена, и в 2005 году «Вече» переиздало её в серии «Тайны веков».
В это же время в родной Якутии, в издательстве «Бичик», одна за другой вышли книги «Служители трёх миров» и «Воители трёх миров».
Название «Служители трёх миров», на мой взгляд, отразило главную особенность шаманов как носителей древнего языческого культа. Только они могут совершать астральные путешествия во всех трёх существующих мирах нашей Вселенной – Среднем, Верхнем и Нижнем – быть посланниками и связными между ними, нести миссии добра и зла, созидания и разрушения, целительства и проклятия. Подобные качества ставят шаманов в оккультном ряду значительно выше обычных колдунов, магов и чародеев. Тем интереснее это и для писателя, и для читателей.
Что касается книги «Воители трёх миров», то, думаю, вы догадались о её содержании по названию. Да, там шла речь о сражениях между шаманами, их битвах со злыми духами и исчадиями Нижнего мира, о защите шаманских захоронений и многом подобном.
Все упомянутые книги были с интересом приняты не только читателями в разных уголках страны и за её пределами, но даже учёными-этнографами. Конечно, пираты быстро растащили их по разным эзотерическим и мистическим сайтам, порталам и библиотекам, зачастую не удосуживаясь упомянуть автора. Но, как говорится, Бог им судья.
Итак, я оказался первым русским писателем, который начал разрабатывать эту тему в моей родной Якутии, да и в России нового времени – тоже одним из первых. Но с момента выхода упомянутых книг прошло двадцать лет, и, естественно, за эти годы мой писательский багаж значительно пополнился – среди знакомых и даже друзей появились шаманы и исследователи их веры, о которых я раньше мало чего знал, а то и не знал вовсе. Открылись какие-то новые материалы и документы. Мне повезло лично оказаться в «шаманских» местах, упоминавшихся в первых книгах, и не раз эти поездки и путешествия дарили интересные, а то и мистические продолжения первоначальных историй. Я пересёк Аляску и Камбоджу, совершил поездку в Японию вслед за якутским мамонтом, за четыре путешествия немало увидел в Африке, побывал в нескольких европейских странах и во многих сакральных местах России – от Камчатки до Байкала, от Алтая до Эльбруса, и от Полюса холода до островов Ледовитого океана. И конечно же, везде интересовался древними верованиями. Особым событием стало участие во Всемирном слёте шаманов в Гренландии в 2009 году, где я оказался единственным русским человеком…
Всё упомянутое я и постарался добавить в новую редакцию своей шаманский дилогии для издательства «Эксмо», переписав многие главы и добавив новые. Так что в вышедшей 2023 году книге за прежним названием «Служители трёх миров» кроется совсем иное содержание. В «Тасландии» вы не раз встретитесь с героями новелл из «Служителей», а со временем, надеюсь, станете первыми читателями моих новых рассказов и книг о шаманизме.
Георгий КАН: «Бюст». Рассказ
С Георгием Каном судьба свела нас в середине 70-х, когда он, выпускник филфака, работал литсотрудником газеты «Молодежь Якутии», а я только стал появляется в ней в качестве нештатного корреспондента. Через пару лет меня взяли в штат, а Георгий к тому времени решил сменить журналистскую стезю на милицейскую. И хотя наши профессии разошлись, дружба осталась и продолжается по сей день. Дослужившись до полковника и начальника отдела МВД России, Георгий в положенный срок вышел на пенсию, и тут у него снова появилось время для работы над словом, тем более что долгий опыт работы в милиции подарил немало увлекательных сюжетов. А если учесть, что Георгий Филиппович не один год возглавлял управление МВД по охране алмазных объектов города Мирного, то, как говорится, ему были и карты в руки поведать об этой довольно закрытой сфере и борьбе с теми, кто пытался нагреть руки на «короле камней». Начав с детективных историй, Григорий со временем расширил свой жанровый охват до приключенческих повестей и рассказов на самые разные темы, одним из которых стал «Бюст». 15 мая нынешнего 2026 года Георгий Филиппович отметил своё 75-летие, с чем я его и поздравляю от всей души! А незадолго до юбилея в серии «Сибирский приключенческий роман» московского издательства «Вече» у него вышла вторая книга ‒ «По следам повелителя бурь». Рекомендую это увлекательное повествование, которое перенесёт вас не только в таинственное якутское Заполярье, но и в иную человеческую эпоху. БЮСТ. Рассказ Прокопий Васильевич смотрел через окно избушки на этого наглого ворона и решал его судьбу. Птица села на бронзовый лоб, опорожнилась белой струйкой и важно взлетела. На поверхности бюста засыхал вороний помёт. Прокопий в сердцах сплюнул и зашаркал к дверям. Он сгреб с земли влажный мох и вытер белый след. Потом вытащил из кармана тряпку из куска тельняшки и тщательно отполировал холодный металл. Ворон повадился гадить на бюст уже несколько дней. Он прилетал часов в семь утра, садился и крутил головой с большими глазами, будто искал свидетелей. После туалета распахивал здоровенные чёрные крылья и медленно планировал в сторону леса. Сегодня старик Афанасьев решил, что больше он не даст этой птице гадить ему на голову. Бронзовая голова смотрела на восток и утренние солнечные лучи придали ей желтоватый тёплый цвет. Она очень походила на голову самого Прокопия Васильевича Афанасьева, кадрового охотника совхоза «Красный путь». Каждое утро, когда Прокопий брился и причёсывался, он привычно сравнивал своё лицо с ликом на бюсте. И всегда с удовлетворением находил сходство. В 1950-м году Прокопия призвали в армию. Служить пришлось в Порт-Артуре. За пять лет до этого советские десантники с треском вышибли из цитадели военные формирования Квантунской армии. В августе 1945-го года СССР и Китайская Республика подписали соглашение об использовании Порт-Артура в качестве совместной военно-морской базы, на которой ветеранов японской войны стали постепенно заменять новобранцами. Когда замполит капитан Карасёв в строю молодых солдатиков, прибывших из Владивостока, увидел рядового Афанасьева, то на какое-то время оторопел. Лицом парень поразительно походил на молодого вождя китайского народа Мао Цзэдуна. На базе проживали множество китайских военных советников со своими семьями, и в каждом доме висели портреты великого вождя, в том числе изображавшие его в молодые годы. Обретя дар речи, Карасёв спросил Прокопия, как его зовут и откуда он прибыл. Потом похвалил за аккуратный внешний вид и быстрым шагом пошёл к штабу. Вскоре замполит был в кабинете командира базы. Контр-адмирал внимательно выслушал офицера и задумался. — Если мы этого парня будем гонять как остальных, то что подумают наши китайские товарищи? — глубокомысленно произнес он. — Представляешь, человек, похожий на Мао Цзэдуна, чистит картошку на солдатской кухне, моет полы в казарме или, не дай бог, сидит в карцере на губе. — Не представляю, товарищ контр-адмирал, — ответил Карасёв. Командир почесал короткую шею, хлопнул по ней ладонью и весело сказал: — А давай его определим в Дом офицеров! Пусть у Чижова будет на подхвате, послужит там в тепле и уважении. Никто по этому поводу ничего плохого не скажет. Может, даже отметят за политическую проницательность. Дом офицеров располагался в двухэтажном здании с крышей, загнутой по краям на восточный манер. Раньше здесь располагался театр китайской оперы. Потом захватившие Порт-Артур японцы устроили в нем бордель, в который согнали из соседних городков молодых китаянок и кореянок. На втором этаже заведения принимали офицеров, на первом солдат. Зрительный зал был превращён в обширный трактир, тоже поделенный на офицерскую и солдатскую половины. Заведение процветало, пока в город не вошли советские десантники-тихоокеанцы. Политуправление тихоокеанского флота отказалось от услуг военно-полевой любви и устроило в этом историческом здании гарнизонный Дом офицеров. На входе замполита и матроса встретил начальник Дома офицеров майор Чижов. — Семён Аркадьевич, — сказал замполит, — принимай пополнение. Командир базы отправил к тебе для прохождения службы матроса Афанасьева. Вряд ли бы капитан третьего ранга Семён Аркадьевич Чижов стал начальником гарнизонного Дома офицеров, если бы не имел способность моментально схватывать суть вопроса. Замполит привёл к нему азиатского вида паренька и сказал, что по распоряжению контр-адмирала он будет здесь служить. Значит, для этого были свои причины, расспрашивать о которых не стоило. Он внимательно посмотрел на паренька, широко с пониманием улыбнулся и, пожав замполиту руку, воскликнул: — Виталий, какие вопросы! К нам так к нам! Так началась служба матроса береговой охраны тихоокеанского флота Прокопия Афанасьева в Порт-Артуре. Они жили в небольшой деревушке неподалёку от районного центра. Дед был кадровым охотником. В 1942 году пришла похоронка с фронта на сына. Беда одна не приходит. Через месяц утонула невестка. Молодая женщина поехала проверять сети. Ветхая лодка, наткнувшись на бревно плавника, перевернулась, и мать Прокопия упала в ледяную воду. Быстрое течение подхватило несчастную. Позже река выбросила её тело на песчаную косу. Дед похоронил невестку, повесил свой карабин на гвоздь и пошёл в совхоз рабочим. Не мог же двенадцатилетний внук один-одинёшенек ждать его неделями из тайги. Из их старого дома Прокопия в пятидесятом году и призвали в армию. К этому времени он успел закончить восемь классов и помогал деду, который снова стал охотничать. Прокопий прибыл в Якутск, откуда с двумя десятками парней одногодков сначала на пароходе, потом поездом добрался до Хабаровска. После учебки попал во Владивосток, а оттуда в Порт-Артур. Перед отъездом дед напутствовал его словами: «Не кури и слушай только своего командира». По мнению старого охотника, так можно было
Расцвет и гибель Якутской Помпеи
Судьба этого таинственного города уникальна – рождённый в XVII веке на перекрестье главных путей из Сибири на Северо-Восток Российской Империи и переживший свой расцвет ровно два с половиной века назад, он ста годами позже полностью исчез с лица земли. И только редкой красоты храм на пустынном берегу заполярной реки Индигирки ещё полтора века напоминал случайным путникам о былом величии и трагическом конце Зашиверска. Я побывал в начале 2000-х с друзьями-геологами в этом историческом месте, и вот теперь вновь вернулся к воспоминаниям того августа и долгой его предыстории. Как человек, интересующийся прошлым Сибири, я ещё с юности мечтал оказаться в «Якутской Помпее», лично прикоснуться к её памяти. И вот мечта сбылась – руководители фирмы «Сэлии», занимающейся сбором мамонтовой кости, согласились взять с собой писателя в экспедицию по Индигирке. Отправившись из села Момы по реке в сторону Абыя, мы фактически повторили конечную часть маршрута первопроходцев и первостроителей древнего города. И хотя вниз по реке нас нёс не казачий струг под веслами, а современная лодка с мощным подвесным мотором, к Зашиверску добрались мы небыстро. Из распадка напротив выходила «Царская дорога» к Зашиверску. Фото автора Он действительно оказался «за шиверами» – за знаменитыми индигирскими порогами – там, где зажатая между скал и кипящая на каменных уступах река выплескивается на равнину лесотундры и разом успокаивается. Получается, что сама природа как бы предлагает остановиться в этом месте и отдохнуть после всех передряг и волнений. Видимо, этим предложением и воспользовались землепроходец Постник Иванов «сотоварищи», заложившие здесь 11 октября 1639 года первое зимовье. Землепроходцы. Картина Николая Каразина Оглядевшись и поняв, что оказался в самом центре хоть и суровой, но щедрой «юкагирской землицы», Постник радостно сообщил в белокаменную столицу: «Юкагирская землица людна, а Индигирская река рыбна, в юкагирской землице соболей много и в Индигирь-реку многие реки впали, а по всем тем рекам живут пешие и оленные люди, да у юкагирских же людей серебро есть». Вскоре в Якутской воеводской канцелярии в «Росписи дальним и ближним ясачным острожкам, и зимовьям» новоявленное Зашиверское зимовье было отнесено к разделу «Дальние заморские реки», и в наставлении отправляемым туда служилым людям значилось: «От Якуцкого до Верхоянского на конях ехать пять недель, а от Верхоянского до Зашиверского на конях же ехать четыре недели. А в том зимовье ясачных юкагирей 86 человек, а оклад на них ясаку 11 сороков 1 соболь». Будущий стратегический форпост был заложен на речном мысу, отрезанном с тыла протокой от коренного берега, и таким образом «охранялся» Индигиркой со всех трех сторон. Видимо, на первых порах это было немаловажно, поскольку нежданных пришельцев сами хозяева «юкагирской землицы» встречали отнюдь не пирогами. Может, «приведение под царскую руку» обошлось бы более мирно, если бы удаленность от Якутска и Москвы не давала волю в злоупотреблениях первым начальникам Зашиверска. Ясак, то бишь подоходный налог того времени, собирался с одних и тех же родов по нескольку раз, да ещё и усугублялся вымогаемыми «подарками». Это видели даже сами «торговые и промышленные люди», написавшие челобитную-жалобу на сына боярского Андрея Булыгина, который «всякими обидами юкагиров обидит и побрал у них последние животишка и олени». Однако реакция на подобные призывы к справедливости оказалась более долгой, чем терпение коренных жителей Индигирки, и первые свои десятилетия Зашиверск, обросший рубленой стеной толщиной в два метра, то и дело отражал нападения. Зашиверский острог. Реконструкция Бои были нешуточные: восставшие шли на штурм с лестницами, рубили топорами крепостные ворота, не жалели стрел, наконечники которых, как напоминания о тех временах, ещё долгие годы торчали из стен укреплений. Но в те же неласковые времена Зашиверск дарил приют, обогрев и короткий отдых идущим «встреч солнца» знаменитым землепроходцам, героям великих географических открытий Ивану Реброву, Семёну Дежневу, Михаилу Стадухину, Дмитрию Зыряну, Владимиру Атласову. Из Зашиверска они спускались вниз по Индигирке к «Студеному морю» и плыли вдоль его берегов на восток или шли «сухим путем» на Колыму, Чукотку, Камчатку. В конце концов в отношениях с местными юкагирскими и эвенскими племенами были найдены разумные компромиссы, стали реже греметь казацкие пищали и мушкеты, наступило время задуматься о душе. И тогда местный мастеровой Андрей Хабаров, как бы отметив уход жестокого XVII века, разобрал часть крепостной стены и в 1700-м году срубил на месте образовавшегося прорана прекрасный деревянный храм. Эта Спасо-Зашиверская церковь, которую позже стали называть жемчужиной сибирского зодчества, стала главной достопримечательностью и главным украшением города на Индигирке. Зашиверский храм с 70-е годы прошлого века. Рисунок А.Ащепкова Интересно, что далёкая заполярная церковь была копией первого храма, возведённого за полвека до этого в Якутском остроге во имя преподобного Михаила Малевина и Животворной иконы Троицы, который, к сожалению, не сохранился. Довольно долго у храма на Индигирке не было собственного настоятеля, и «общественность города», которую не устраивало такое положение, потребовала у властей, чтобы назначенному в 1735 году в Зашиверск священнику Алексею Слепцову, сыну сосланного в Якутск коменданта Москвы, было предписано «в другие места ни под каким видом не отлучатца и у той святой Спасской церкви жить до окончания живота своего». Отец Алексей с честью исполнил этот наказ и прослужил в Зашиверске до конца жизни, без малого 50 лет. Основав церковную династию Слепцовых, он оставил после себя храм сыну Михаилу, который прослужил ещё дольше – 56 лет. Затем наступила очередь внуков. Всего же род Слепцовых, совершив настоящий духовный и миссионерский подвиг, передавал в стенах одного храма из рук в руки светильник веры почти 120 лет, до самого последнего дня существования города! Зашиверск. Гравюра В.Югова Звездный час Зашиверска пробил в 1783 году, когда он получил статус одного из четырех уездных городов вновь образованной Якутской области и обрел все положенные по рангу учреждения и службы – уездный и земский суды, казначейство, ратушу с тремя выборными депутатами, казачью часть из 30 человек, собственного землемера, магазины и даже «питейное заведение». Появился здесь и свой «градоначальник» со штатом чиновников. Постоянное население Зашиверска приблизилось к полутысяче человек, а с учетом всех кочующих поблизости «новокрещеных», приходящих к исповеди, дотягивало до тысячи. Среди них значилось 24 купца, 64 военных, 21 «штацкий», 243 мещанина, 34 крестьянина, 8 душ духовного сословия. По тем временам такой населенный пункт, да еще в далекой северной глуши, считался очень крупным. Особенно оживала жизнь в «якутской Мангазее» в канун Рождества, когда с открытием зимней дороги туда прибывали на ярмарку купеческие обозы из центра области, а навстречу им из
Юрий КОКОВИН: «Глухариный концерт»
Исполнилось 70 лет моему собрату-фотографу Юрию Коковину, с которым мы знакомы уже больше двух десятков лет. Ещё дольше Юрий живёт в якутском городе Нерюнгри. Он работает в небольшой городской газете «Индустрия Севера», но при этом я назвал бы его одним из самых лучших фотографов живой природы всей огромной России. И это не только моё мнение, к примеру, в прошлом 2025 году, по итогам фотоконкурса «Диалог с природой», Юрий стал победителем и призёром сразу в трех номинациях! Юрий Коковин и три его снимка, ставшие победителями фотоконкурса «Диалог с природой» Этот успех ‒ далеко не первый на счету Коковина ‒ он многократный финалист Всероссийских фотоконкурсов «Самая красивая страна», был абсолютным победителем конкурса «Окно в природу» газеты «Комсомольская правда», дипломантом Всероссийского конкурса «Дикая природа России», с 2016 года ежегодно участвует в престижной фотовыставке «Первозданная Россия», автор многих персональных выставок в родном городе и за его пределами. А ещё он создал замечательные фотоальбомы, рассказывающие о Южной Якутии и её столице Нерюнгри ‒ «Самородки Селигдара», «На Становом хребте между веками», «Таежная жемчужина», «Южная Якутия», «Мой Нерюнгри». Юрий Коковин на фоне своих работ Юрий начал участвовать во всесоюзных фотоконкурсах ещё с 1983 года, а в 1986-м познакомился со знаменитым фотожурналистом «Комсомолки» Василием Песковым, который стал его главным учителем. Идя по стопам Василия Михайловича, Юрий сам делать подписи к своим фотографиям, которые со временем превратились в мини-рассказы, а затем и в фотокниги «Чульман от истока до устья», «Природа Южной Якутии», «В краю оленьих троп», «Озеро лосей – Большое Токко». К слову, у Коковина прекрасно получаются портреты не только братьев наших меньших, но и людей тоже. К примеру, большая часть моих публикаций в разных изданиях, в том числе и зарубежных, сопровождалась снимком, сделанным Юрием, когда я оказался у него в гостях в далёком теперь уже 2008 году. Спасибо ему за это огромное! В заключение я хочу от души поздравить Юрия Николаевича с нынешним юбилеем, пожелать ему неиссякаемой энергии, новых заповедных троп и замечательных кадров, а вам — представить одну из его весенних фотоновелл. Юрий КОКОВИН ГЛУХАРИНЫЙ КОНЦЕРТ Весенний майский вечер. Через каких-нибудь пять минут солнце скроется за чёрный поясок голого лиственничного леса. В терпеливом молчании я сижу в засидке, слушаю весенний лес и жду прилёта моих любимых каменных глухарей. И где их весь день крылья носят? Пора бы уже прилететь! Место глухариного тока мне знакомо уже много-много лет. Сторожат этот лесной уголок серые лиственницы, поросшие мхом-лишайником, с примесью жёлтоствольной сосны, да спят под снегом карликовые берёзки и вечно зелёные кусты кедрового стланика. Но как любят этот «некрасивый» лес глухари! Наверное, сотни лет прилетают они сюда с начала апреля по конец мая на свои игрища, каждый вечер и каждое утро, не делая скидку на выходные и праздничные дни. За последние шесть лет привык к этому месту и я. С начала апреля все мысли находятся здесь, на этом глухом, совсем неприглядном местечке, но таком задушевном, очень дорогом и родном. Меня, как старого глухаря, снова тянет сюда подсмотреть и прочувствовать этот очарованный мир весеннего спектакля. Когда в середине апреля после снежной метели я топтал в глубоком снегу свою тропу, то размышлял так: «Это только первый раз тяжело, а потом по лыжне, как по асфальту, буду бегать в этот природный театр, значит надо терпеть!». Снова неотступно следовала за мной мысль, что в городах люди ходят в театры, одеваются в красивые одежды и степенно вышагивают к своим купленным по билетам креслам. Таких людей большинство, ведь у каждого свой мир, свой театр и свой путь к празднику жизни, и я совсем не вправе их осуждать. Мне же придётся по прибытию на место снять насквозь мокрую куртку, рубаху, штаны и повесить их сушить в палатке. Зато, какой кайф одеть тёплую сухую одежду — это театралам понять сложно. К утру мокрая одежда смёрзнется колом и её надо будет убрать в мешок для стирки, и это тоже неотъемлемая часть путешествия. Ещё в апреле я установил здесь эту палатку-скрадок. Не как попало, а снова тщательно изучил по следам на снегу, где ходят глухари, где основные стежки-дорожки краснобровых птиц, их излюбленные вытоптанные пятачки для песен и танцев. Здесь глухари расписались своими крыльями на белых страницах таёжной книги. Такие следы называются у охотников «чертежами». Всё это художество очень мне понятно. Вот у такой мини сцены, примерно в десяти метрах, стоит установить брезентовый домик. А лыжиной и руками разгрести местечко, закрепить палатку, завалить её снова снегом, и тогда осторожные птицы будут впоследствии спокойно реагировать на чужеродный для тайги предмет. Весеннее тепло начнёт осаживать снег, и вместе с ним появится на обозрение птиц этот брезентовый домик, как естественный бугор, в котором ночует человек с фотоаппаратом. Первый шумный подлёт услышал ровно в 21 час, через три минуты прилетел второй глухарь, других не слышал. Глухарей сегодня не увидел, но хорошо слышал, как они, перекликаясь друг с другом, сообщили о своём прибытии. Попели свои песни совсем немного и, устроившись на ветках деревьев, заснули. Можно успокоиться, заказанный концерт утром будет. Пора и мне попить чаю из термоса и, завернувшись в пуховый спальник, поспать. Не прошло и часа, как я услышал чьи-то громкие смелые шаги по снегу, первая мысль — хозяин тайги пожаловал. Сон сразу улетучился. Леденящий холод пробежал по спине. Какой уж тут сон! Нащупал рукой мощный фонарик и фальшфейер (это такой огненный патрон-ракетница). Через оконце палатки всматриваюсь в темноту ночи. Видно плохо, едва различимая чёрная тень в двадцати метрах, ломая наст, движется по моим следам. Что-то надо делать?! Острым лучом фонарика разрезаю темень тайги. Северный олень на секунду замер, свет яркого фонаря напугал зверя сильнее выстрела. Олень убежал, ломая на своем пути крепкий наст, замёрзшие кусты. За годы, проведенные в тайге, кто только не подходил к моему брезентовому жилищу: и бурундук, и заяц, и медведь, и лось. Однажды на реке Тимптон приходил даже осторожный северный волк. Но тогда было достаточно светло, и я был с дробовиком. Ружьё на глухариный ток давно не таскаю по причине слабости плеч и спины, да и без этой «железяки» грузу всегда набирается так много, что трещит хребет. За грохотом убегающего оленя не услышал даже, улетели или нет птицы… Впрочем, чаще таёжные жители терпимы друг другу. Мне приходилось видеть спокойно плавающих уток рядом с головой кормящегося лося. Поэтому можно ждать утра,
Владимир ФЁДОРОВ: «Армянский хранитель славянской азбуки»
Как бы ни умаляли идеологи прошлых лет роль личности в истории, но чем дольше живёшь, тем больше убеждаешься в обратном – именно отдельные выдающиеся люди совершают прорывы в науке и политике, поднимают на новые вершины культуру, литературу и искусство. Время от времени это случается на уровне планетарном, чаще – на более скромном, но не менее значимом. Впрочем, иногда события, кажущие поначалу лишь местными, обретают мировое признание. Главное, чтобы появилась та самая Личность с неуёмным желанием открыть глаза людям, встряхнуть их, создать, сотворить что-то совершенно необычное. Откуда берутся такие – одному Богу известно, но время от времени Провидение направляет их туда, где без них точно ничего бы не произошло. Именно таким образом «заглянув на неделю» из родной Армении в Болгарию, Карен Алексанян внезапно «задержался» на двадцать лет, а скорее всего – на всю оставшуюся жизнь. И не просто задержался, – создал буквально в чистом поле настоящее духовное и материальное чудо – музейный комплекс «Двор Кириллицы». Случилось это в Плиске, которая в далёком прошлом была болгарской первостолицей, а теперь, по сути, представляла собой обычную деревню со старинными развалинами за околицей. Но с Кареном Алексаняном случилось какое-то чудо – он вдруг как наяву увидел и объял вспыхнувшей душой неповторимую красоту и величие древнего славянского града, соперничавшего со столицей Византии, превосходящего Париж и других средневековых грандов Европы, устремившего в небо колоннаду самого большого христианского храма в Старом Свете… – Но самым волнующим было то, – делился с нами Карен, – что именно здесь родилась кириллица. Та самая азбука, на которой написаны три тысячи книг моей домашней библиотеки и миллионы других. Я хорошо знаю историю четырёх азбук, но создатели ни одной из них не подвергались таким гонениям, не платили за свои труды такими страданиями и даже жизнями. Недаром целых восемь (!) прародителей кириллицы стали болгарскими и славянскими святыми – Кирилл и Мефодий, их ученики и последователи Климент, Наум, Ангеларий, Савва, Горазд, а также царь Борис I (в крещении Михаил), дружески принявший под свою опеку изгнанников Европы и давший им возможность завершить свои труды… В этом месте надо сделать небольшое пояснение. Дело в том, что «просвещённая» Европа тех времён, как, впрочем, и нынешняя, отнюдь не приветствовала культурных и научных прорывов славян и была не в восторге от того, что «второсортные племена» начали обретать свою азбуку и письменность, создавать собственную духовную литературу. Поэтому, для начала, европейские богословы заявили Кириллу и Мефодию, что хвала Господу может возноситься только на трёх языках – еврейском, греческом и латинском, а всё остальное – ересь! Чтобы снять это обвинение, первоучителям пришлось в 868 году совершить поездку в Рим, где, Слава Богу, только что вошедший на престол папа Адриан II поддержал их, утвердил богослужение на славянском языке, а Мефодия даже рукоположил в епископы. Правда, там же, в Риме, заболел и умер Кирилл, завещав брату продолжить общее дело. Вернувшись в Моравию, Мефодий немало претерпел от недругов, даже побывал в тюрьме, однако высокий авторитет и сан служили защитой ему самому и его последователям. Но как только Мефодий покинул земную длань, озлобленные церковники тут же набросились на учеников первоучителя. Кто-то был брошен в темницу, кто-то продан в рабство. Но нескольким удалось бежать в Болгарию – под защиту царя Бориса. – Где-то вот здесь, – продолжает рассказ Карен, – в доме некого вельможи Есхача, близкого друга царя Бориса, ученики Кирилла и Мефодия переработали глаголицу первоучителей в кириллицу и представили её покровителю. Думая об этом, я мысленно увидел величественного и мудрого болгарского царя, восседающего на троне. Напротив него парили в небесах белые видения Кирилла и Мефодия, а между ними стояли буквы новой азбуки, выстроившиеся, как солдаты на параде. Так и родилась почти мгновенно идея создания духовно-исторического мемориала… Вы спрашиваете, откуда и почему это во мне вдруг проявилось? Уверен, что от мамы. Она была преподавателем литературы и привила мне любовь к чтению, интерес к истории, уважение к нашей армянской и славянской письменности… За всё, что она для меня сделала, я и посвятил ей этот мемориал… Сегодня «Двор кириллицы», похожий на средневековую крепость или замок, – одна из главных достопримечательностей не только Плиски, но и всей Болгарии, место постоянного паломничества многих тысяч людей, решивших отдать дань памяти и благодарности создателям письменности почти ста народов мира. Это сегодня. А началось с того, что армянский предприниматель Алексанян, вопреки всем законам бизнеса, выкупил за собственный счёт восемь тысяч квадратных метров земли на пустоши и стал собирать со всей округи старинные камни, хранящие дух времени, чтобы построить из них небольшой храм Святого Бориса I – Михаила, носящего ещё и сан Крестителя, поскольку именно он привёл к христианству болгарский народ. Рядом с храмом расположилась монументальная скульптура царя из белого камня. Напротив статуи Бориса, через двор, окружённый каменной стеной, вырос такой же белоснежный монумент Кириллу и Мефодию, а за их спинами взметнулся в небо 12-метровый крест. Всё получилось так, как виделось в мечтах Карена. Изваял эту монументальную композицию известный болгарский скульптор Бехчет Данаджъ. Теперь дело оставалось за буквами, которые должны были выстроиться вдоль стен. И тогда Карен вспомнил, как однажды на своей родине, в храме Святого Маштоца видел армянский алфавит, вырезанный из туфа. Почему бы и здесь не использовать любимый камень армянских зодчих и их умелые руки? Да ещё тем самым и протянуть духовную нить между двумя дружескими странами? Сказано – сделано! Осенью 2014 года Карен Алексанян привёз в болгарский «Двор» известного армянского скульптора Рубена Налбандяна и детально посвятил его в свои планы, обговаривая образ каждой буквы и украшающего её орнамента. Вернувшись на родину, Рубен собрал команду из 12 лучших учеников, и они принялись за дело. Первой скульптурой, предшествующей «параду букв», стал традиционный армянский символ – камень-хачкар с начертанными на нём словами единения двух древних народов и их христианской общности – подарок к грядущему 1150-летию крещения Болгарии. А потом пошли одна за другой 32 двухметровые буквы от «А» до «Я». Вес каждой был около 500 килограммов, и доставка их в Плиску тоже оказалась целой эпопеей. Немало пришлось потрудиться и с установкой на месте. Но зато теперь посмотреть на эти шедевры армянских мастеров – любо-дорого! Мы с Кареном возле «моей» буквы В — Владимир… – Вот эта буква «С» символизирует свет, источник жизни, истины, божественного начала, – поясняет Карен, проводя нас вдоль шеренги резных литер-изваяний из
По следам Хемингуэя в сердце Африки
«Не ходите, дети, в Африку гулять!» ‒ внушал нашему поколению с малых лет автор «Айболита» Корней Чуковский, но, думаю, не было рядом со мной мальчишки, который не мечтал бы попасть на Черный континент. Конечно же, и я, начитавшись приключенческих романов, спал и видел себя то скачущим по саванне среди нескончаемых стад зебр, антилоп и буйволов, то сражающимся с самыми свирепыми хищниками. И надо было пройти целой половине века, чтобы моя мечта сбылась, и я попал на фотосафари в самое сердце Африки – в Кению. Ваше благородие, Госпожа удача «Сафари» на языке суахили, на котором говорит сегодня большинство африканцев, означает «поездка», а ввел это слово во всемирный оборот никто иной как Эрнст Хемингуэй, подразумевая под ним путешествие со стрельбой – большую охоту на больших зверей. Полный приключений и трофеев роман «Зеленые холмы Африки», выросшая из него повесть «Лев миссис Мэри», щемящий рассказ «Снега Килиманджаро», собственно, и стали результатом полуторагодичных скитаний будущего Нобелевского лауреата по Кении с крупнокалиберной винтовкой в руках. Хемингуэй с трофейным львом. Фото из свободного доступа Сегодня времена изменились – охота в этой стране запрещена полностью, и единственным оружием, которое я мог взять с собой, был надежный добрый «Никон» с «крупнокалиберным» телеобъективом. Тем не менее, добираясь по воздуху с несколькими пересадками до столицы Кении Найроби без малого двадцать часов, я в самолетных креслах заново перечитал Хемингуэя, представляя, как буду путешествовать буквально по следам любимого писателя. Сердце сладко щемило от предвкушения встреч с дикими обитателями звериного рая, но действительность оказалась еще удивительней. Читавшие «Зеленые холмы» знают, что большая часть романа и переживаний автора относятся к его не слишком-то удачливому, а под конец уже отчаянному метанию по саванне в поисках самца антилопы куду с достойными столь великого охотника рогами. Наверное, Хемингуэй расстроился бы еще больше, если узнал, что именно такой красавчик с великолепным винтообразным достоинством на голове оказался первой встреченной нами антилопой на въезде в национальный парк Самбуру. Мечта Старика Хэма ощипывала листву с веток невысоких кустов, практически не обращая на нас внимания. Это был знак Госпожи удачи, которая, видимо, решила взять шефство над писателем и фотографом, забравшимся в неведомое и знойное африканское лето из далекой, уже прихваченной морозами России. Конечно, я воспользовался этим подарком и сделал несколько портретов куду. Синдром «Большой пятерки» «Сафари – это не зоопарк, — предупреждала нас с улыбкой менеджер Джой в главном офисе компании «Somak Travel» в Найроби. — Хоть в Самбуру и водятся леопарды, но мы не можем гарантировать вам встречу с ними. Не расстраивайтесь, если вы не увидите этого очень осторожного и скрытного хищника. Африка не всем открывается с первого раза». Как же она была не права! В тот же день в Самбуру, устроившись в комфортабельных изнутри, но покрытых пальмовыми листьями снаружи персональных хижинах и выехав в первое сафари, мы уже через пару часов встретили… леопарда! Правда, он так быстро перебежал дорогу и скрылся в кустах, что из всех шести членов экипажа нашего «сафарийного» джипа сфотографировать его смог только автор этих строк. Выручила реакция газетного репортера, которая и позже помогала мне не раз. Действительно, сафари – не зоопарк. Но иногда значительно круче. Я и не представлял прежде, что можно подъехать на машине ко льву, а точнее – львице, буквально на три метра. Это произошло вскоре же после встречи с леопардом. Более того, наш улыбчивый обаятельный водитель Джона, увидев, что мне неудобно снимать близко лежащую хищницу через открытую крышу машины, посоветовал присесть на сидение и опустить стекло окна. Чтобы голова львицы оказалась почти на одном уровне с моей! Признаюсь честно, я не сразу воспользовался советом, а когда это сделал, львица совершенно спокойно посмотрела мне в глаза, мол, давай, снимай, если тебе так удобнее. Оказалось, что и хищники, и травоядные почти никак не реагируют на людей, если те сидят или стоят в своих джипах, видимо, воспринимая их как нечто единое с машиной – железное, несъедобное и неопасное. Но стоит открыть дверцу, сделать пару шагов в сторону – и вы уже добыча. Отправляясь в Кению, я, конечно же, знал, что предел мечтаний любого туриста, своего рода африканский фетиш – суметь увидеть, а еще лучше, заснять так называемую «Большую пятерку»: льва, леопарда, слона, носорога и буйвола – главных и самых «крутых» зверей Зеленого континента. Если у тебя это получилось с первого раза, ты – «лаки» — счастливчик. Что я мог подумать, когда после львов, уже на самом исходе дня мы наткнулись в небольшом лесном массиве у реки на умиротворенное слоновье семейство. Фото автора Первый же вечер в первом же национальном парке «закрыл» три позиции «Большой пятерки»! А наутро нас ждала целая фотосессия с леопардом, который позировал то сидя, то вися на поваленном дереве добрых пятнадцать минут. Живое манто)) Фото автора Саванна показывает зубки Во время своего сафари в Африке Хемингуэй добыл трех львов, леопарда, буйвола, носорога и около трех десятков различных антилоп. Надо сказать, что он стрелял не во всех животных подряд, а старался, как всякий охотник-спортсмен, выбирать «трофейных», то есть рекордных по величине и весу или же размерам рогов. Хемингуэй с добытым леопардом. Фото из свободного доступа Внушительный на сегодняшний день перечень его трофеев для Кении 1933 года выглядел, можно сказать, пустячком. В ту пору еще был жив легендарный охотник с говорящей фамилий Хантер, который добыл без малого полторы тысячи слонов и многие сотни львов (он их просто не считал) и описал все это в своей книге с простым названием «Охотник». Жил в Кении и другой знаменитый следопыт и истребитель хищников Джон Корбетт, автор литературных записок «Куманские людоеды», чей «послужной список» был не менее впечатляющ и тянулся ещё из Индии. Надо сказать, что большей частью добычи двух последних суперохотников были не случайно подвернувшиеся под выстрел животные, не жертвы коммерческой алчности, а львы-людоеды, леопарды, нападающие на домашний скот, и слоны, уничтожавшие посевы африканцев и громящие их хижины. На рубеже двух веков человек стал активно осваивать и заселять заповедные прежде пространства Зеленого континента, и дикая природа вступила в жесткое противостояние с людьми. В этой схватке каждая сторона считала себя правой. Во всяком случае, того же Корбеттта в Индии провозгласили святым за множество спасённых жизней простых крестьян от людоедов-тигров и леопардов. . Во времена Хемингуэя еще свежей была в памяти история, происшедшая на строительстве первой в Африке железной дороги от
Ольга УШНИЦКАЯ: «Охотники за саспенсом: спектакль Сергея Потапова по рассказу Владимира Фёдорова»
Спектакль Сергея Потапова «Золотые слёзы синей птицы» по одноимённому рассказу народного писателя Якутии Владимира Фёдорова — удачное сочетание исторической правды и глубокой эмоциональной драмы. Сила спектакля «Золотые слёзы синей птицы», как ни странно, проявляется в незнании сюжета. Это тот случай, когда неизвестность порождает постоянное нарастание тревоги за судьбу героев. Только после просмотра спектакля, прочитав рассказ, я смогла оценить, насколько точно Потапов следует тексту. Режиссёр подошёл к тексту Фёдорова с максимальной бережностью: каждый эпизод рассказа включён в ход истории, ни одна деталь не упущена. История настолько кинематографична, что в воображении зрителя сами собой возникают яркие картины тундры, где происходят основные события. На фоне суровых испытаний эпохи разворачивается романтическая история любви двух молодых людей. Фёдоров строит повествование на реальных событиях из жизни Якутии военных лет. В августе 1942 года прибалтийские народы были сосланы в арктические районы региона на заготовку рыбы для фронта. Осенью того же года, в октябре, стартовала перегонка самолётов «Дуглас» по трассе Аляска — Сибирь — часть поставок по ленд-лизу. Эти исторические факты придают повествованию особую ценность: опираясь на богатую документальную основу, писатель создал произведение в жанре автофикшн — история получилась уникальной, а характеры героев вызывают симпатию и сопереживание с первых минут. Фото Эжены Ускеевой Дая — молодая эвенка, выданная замуж за старика, — живёт практически рядом с «мумией» мужа, иными словами — жертва патриархальщины. Параллельно раскрывается история литовского переселенца, осуждённого как «преступника», однако причина его поступка переворачивает всё с ног на голову: он вынужден был украсть доски для гроба матери — поступок, продиктованный сыновней любовью. Этот литературный «перевёртыш» обнажает парадокс эпохи: то, что формально считалось преступлением, зачастую было единственным способом сохранить человеческое достоинство в бесчеловечных условиях. Фото Эжены Ускеевой В спектакле злой рок эпохи нависает над влюблёнными, и на протяжении всей истории не покидает тревожная мысль: какая участь ждёт героев? Драматург Фёдоров мастерски создаёт состояние тревожного ожидания, а режиссёр-постановщик Потапов подхватывает этот приём и развивает его на сцене. Оба они выступают как «охотники за саспенсом»: эмоции усиливаются постепенно, шаг за шагом, а кульминация всё откладывается и откладывается. Это намеренное затягивание проявляется в наличии нескольких сцен, которые могли бы стать финалом. Однако в итоге зритель видит классическую «закольцовку» — она мягко выводит из транса, созданного волшебной историей, где подлинная драма рождается на стыке истории и человеческих чувств. В 2024 году постановка выиграла один из грантов Министерства культуры РФ в качестве конкурсного театрального проекта, а в 2025 году была включена в «Золотой фонд современных спектаклей России». Было хорошей идеей показать титулованный спектакль в рамках празднования Дня коренных малочисленных народов РФ на сцене Дома национальностей в Москве. Заметим, что эстетика постановки несколько пострадала из-за особенностей площадки: сцена, предназначенная скорее для заседаний и конференций, оказалась не приспособлена для театральных постановок. В начале спектакля это сказалось на игре актёров: из-за ограничений пространства реплики звучали суетливо, почти скороговоркой, что поначалу немного раздражало. Однако постепенно ритм живого действия выровнялся, и зрители погрузились в особый, почти сказочный мир. Фото Эжены Ускеевой Игра актёров стала интимной и тёплой, словно в домашнем театре: простота декораций и камерность создали атмосферу душевного общения со зрителем. Привыкнув к скромности оформления, начинаешь понимать: главное здесь — не декорации, а сама история, рассказанная через диалоги и пластические эпизоды. Режиссёр выстраивает целый мир спектакля малыми средствами — через интертекстуальные посылы, заключённые в пластические эпизоды, словно кадры немого кино или звук — без масштабных декораций, но с удивительной силой воздействия. Даже бытовой момент, как обморок героев, глотнувших запретного спирта, работает на создание живой, объёмной картины. Использование документальной основы придаёт спектаклю главную ценность. Спектакль не просто знакомит зрителей с малоизвестными страницами военной истории Якутии, но и делает нас свидетелями драмы героев в условиях военного времени. Сочетание исторической точности и искренности человеческих переживаний создаёт мощный эффект сопереживания. Правдивость и эмоциональная глубина истории обеспечивают сильное воздействие на зрителя — неудивительно, что в финале публика долго не отпускала актёров театра КМНС и писателя Владимира Фёдорова. Фото Ольги Ушницкой https://vk.com/wall-237856744_47