170 с небольшим лет назад чиновник Департамента внешней торговли Иван Гончаров, ставший на два года секретарём вице-адмирала Путятина, закончил морскую часть кругосветного плавания на фрегате «Паллада» и сошел на берег в порту Аян на побережье Охотского моря. В активе будущего классика пока был только первый опубликованный роман «Обыкновенная история» и незаконченная рукопись «Обломова», так что он ещё не ходил в знаменитостях. Далее от «восточного окна России» Гончарову предстоял путь на лошадях до Петербурга через Якутск, Иркутск и Москву по самому длинному в мире почтовому тракту ‒ более десяти тысяч вёрст. Когда Гончаров добрался до столицы на Неве в феврале следующего года, то восхищенным его морскими приключениями барышням отвечал, что главный героизм пришлось проявить не в борьбе с океанскими тайфунами, а с сибирскими дорогами. Особенно – с самыми первыми сотнями вёрст от Аяна…
Многие из вас, конечно же, читали книгу очерков «Фрегат «Паллада», где автор обстоятельно изложил упомянутое путешествия по морям и по долам, а мне повезло больше ‒ двадцать лет назад я поучаствовал в писательской экспедиции «По следам Гончарова», повторив в известной степени его путь от Аяна до Якутска. Насколько представилось возможным, мы попытались побывать в местах, где проезжал, дневал или ночевал будущий классик, и отыскать какие-то его следы. Сегодня есть повод вспомнить и рассказать об этом, но для начала ‒ немного истории дороги, о которой пойдёт речь, и о поездке по ней Ивана Гончарова.
Первым, в 1639 году, вышел на побережье Тихого океана и поставил зимовье в устье речки Ульи казак-землепроходец Иван Москвитин. Следом ещё одно зимовье появилось в устье Охоты. Ему-то и было суждено, без малого через столетие, стать главным восточным форпостом России, когда командор Первой Камчатской экспедиции Витус Беринг решил превратить Охотск в плацдарм для освоения Америки и неведомого Дальнего Востока. Чтобы как-то обустроить будущий морской порт и заложить верфь для постройки судов на почти необитаемой территории, Берингу пришлось отправить в 1726 году из Якутска в Охотск обоз из 663 вьючных лошадей с самыми необходимым снаряжением, инструментами и припасами. Из этих лошадей дошли до конченой цели только 396 ‒ настолько тяжелым оказался путь. Фактически это была едва обозначенная казаками-первопроходцами тропа в тысячу вёрст по болотистым марям, перевалам и горам. Но другой дороги к океану не существовало, поэтому даже при таких потерях число лошадей, «мобилизованных» Берингом у якутов, стало доходить в год до четырех тысяч, а количество каюров при них – до тысячи.
Огромной экспедиции, которую позже не зря назовут Великой Северной, требовалась постоянная связь с центром, и в 1733 году вышел царский указ об учреждении регулярного почтового сообщения: от Москвы до Тобольска – дважды в месяц, от Тобольска до Якутска – раз в месяц, от Якутска до Охотска и Камчатки – раз в два месяца. Напомню, что в те времена не существовало ни Хабаровского края, ни Магаданской, ни Камчатской, ни Сахалинской областей ‒ вся эта огромная территория входила в Якутскую область.
Старинный Охотск
Стараниями Беринга, его помощников и последователей вьючная тропа к Тихому океану стала постепенно превращаться в тракт, получивший название Якутско-Охотского. Дорогу время от времени пытались расчищать, строили в самых непроходимых местах мосты и гати, но и после этого проехать по ней всё равно можно было только верхом и с большими сложностями. Так что слово «тракт» в названии звучало весьма условно.
Известный исследователь Камчатки Степан Крашенинников, добравшийся в Охотск летом 1737 года, писал: «Вообще о сей дороге объявить можно, что она столь беспокойна, что труднее проезжей дороги представить нельзя, ибо она лежит либо по берегам рек, или по горам лесистым. Берега обломками камней и круглым серовиком так усыпаны, что тамошним лошадям довольно надивиться нельзя, как они с камня на камень лепятся. Впрочем, однако ж ни одна с целыми копытами не приходит до места. Горы чем выше, тем грязнее; на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которых ежели вьюшная лошадь проломится, то освободить ее нет никакой надежды». Из-за отсутствия почтовых станций и вообще какого-либо жилья на «тракте», путники гнали вместе с собой живой скот и, забивая его в пути, спасались тем от голода.
Охотский тракт и Джугджур
Даже в начале следующего века, к примеру в 1808 году, на тракте надорвалось и пало десять тысяч лошадей, в 1818 – почти четыре с половиной тысячи. Можно представить, каким грузом ложились такие потери на местное население, обязанное обеспечивать круглогодичную работу тракта. Но другого пути, как я уже упомянул, не существовало, а уже была основана Русская Америка, обустраивались Камчатка, и через Охотск шло огромное то тем временам количество грузов в обоих направлениях, ежегодно требовавшее для перевозок несколько десятков тысяч лошадей. Правда, тогда же, наконец, начали строить почтовые станции, но расстояние между ними доходило до 90 вёрст.
Годы шли, а вековая дорога, увы, не становилась намного лучше, к тому же со временем выявились все недостатки Охотской бухты ‒ она оказалась мелка для больших кораблей, но достаточно полноводна для наводнений, регулярно затапливающих порт и город. И тогда всерьез обосновавшаяся на Аляске Российско-Американская компания в 1845 году задумала разом решить обе проблемы ‒ проложить чуть более длинный, но зато более удобный и безопасный путь в Якутск из Аянской бухты, которая тоже находилась на побережье Охотского моря, но отличалась хорошими глубинами и была лучше защищена от океанских ветров. Правда, от задумки до реализации проекта прошло полтора десятка лет, но в конце концов новый тракт был официально открыт в 1552 году. К этому времени на берегу новой бухты вырос небольшой порт, где «Американская компания имела склады иностранных товаров, привозимых её судами, и снабжала иностранные суда разными потребностями: деревом, якорями, морскими картами, сухарями, холстом…»
Таким предстал этот порт перед глазами Гончарова с борта корабля, доставившего путешественника в Аян в середине августа 1554 года:
Фрегат «Паллада» Рисунок А.Боголюбова
«Наконец мы заметили на горизонте не поля, не домы, а какую-то серую, неприступную, грозную стену. Это была куча громадных утесов. По мере нашего приближения они всё казались страшнее, отвеснее и неприступнее. Жилья и признаков нет; да и какое тут может быть жилье? кажется, на этих утесах и чайкам страшно сидеть. Пустота, голь и вышина, от которой дух занимается, да свист ветра – вот характер этого места. Здесь бы в старину хорошо поставить разбойничий замок, если б было кого грабить… Шкуна подвигалась прямо на утесы. Два из них вдруг посторонились, и нам открылись сначала купеческих суда на рейде, потом длинное деревянное строение на берегу. Ущелье всё раздвигалось, и наконец нам представилась довольно узкая ложбина между двух рядов высоких гор. Беспорядочно расставленные, с десяток более нежели скромных домиков, стоящих друг к другу, по очереди появлялись из-за зелени; скромно за ними возникал зеленый купол церкви с золотым крестом. На песке у самого берега поставлена батарея, направо от нее верфь, еще младенец, с остовом нового судна, дальше целый лагерь палаток, две-три юрты, и между ними кочки болот. Вот и весь Аян…»
Залив Аян в старину и сегодня
Кто-то из молодых пассажиров корабля возрадовался, что после долгих морских странствий наконец-то ступит на твердую землю, откуда уже рукой подать до дома, но рассудительный сорокалетний Иван Гончаров не спешил разделять эти чувства и почти по-гомеровски записал в своём дневнике: «Какая огромная Итака и каково нашим Улиссам добираться до своих Пенелоп! Десять тысяч верст: чего-чего на них нет! Тут целые океаны снегов, болот, сухих пучин и стремнин, свои сорокаградусные тропики, вечная зелень сосен, начиная от черных и белых медведей до клопов и блох включительно, снежные ураганы, вместо качки – тряска, вместо морской скуки – сухопутная, все климаты и все времена года, как и в кругосветном плавании… Проберешься ли цело и невредимо среди всех этих искушений?..»
Желающих добраться до Якутска «Уллисов», то бишь «Одиссеев», разделили на три группы (партии), поскольку разом для всех на станции в Аяне никак бы не хватило лошадей. Гончаров попал в третью партию. Видимо, начальник экспедиции вице-адмирал Путятин посчитал, что не очень-то приспособленному к сложностям походной жизни Гончарову трудно будет ехать дальше без опеки, и определил к нему в сопровождающие и помощники до Иркутска флотского лейтенанта Александра Оболенского, несмотря на княжеский титул последнего. Гончаров так и будет называть Оболенского князем в своих дневниках и книге. Третьим к ним присоединился Пётр Тихменев, тоже лейтенант, распорядитель кают-компании фрегата «Паллада», общительный человек и хороший организатор, не очень-то горевший морской службой и мечтающий поскорее сменить её на жизнь сельского помещика. Он сразу же добровольно взял на себя подготовку к поездке и грядущие хозяйственные заботы в пути. Добавлю, что в те времена офицеры и чиновники ранга Гончарова не представляли своей жизни без слуг, поэтому у них на троих оказалось аж четыре слуги – личный кучер и мальчик на побегушках у Оболенского, матрос-ординарец у Тихменева и повар у нашего главного героя.
«Выехать надо было на шестой день, – писал в Гончаров своём дневнике, – когда воротятся лошади и отдохнут. Зимой едут отсюда на собаках, в так называемых нартах, длинных, низеньких санках, лежа, по одному человеку в каждых. Летом надо ехать верхом верст двести, багаж тоже едет верхом, вьюками. Далее, по рекам Мае и Алдану, спускаются в лодках верст шестьсот, потом сто восемьдесят верст опять верхом, по болотам, наконец, остальные верст двести пятьдесят, до Якутска, на телегах».
За дни невольного ожидания будущий классик был порядком перепуган историями «бывалых» ездоков. Особенно много неприятностей, по их словам, таил в себе хребет Джугджур – «Якутский Монблан», как его окрестил позже сам писатель. Эта цепь гор тянулась на 700 верст вдоль побережья Охотского моря, а вершины её поднимались на высоту до двух вёрст. Картина и впрямь представлялась устрашающей…
Наконец однажды утром к «великолепной семёрке» добавился проводник-ямщик, и немалый караван из восьми всадников и девяти навьюченных провизией, одеждой и снаряжением лошадей отправился в дальний путь.
В конце первого дня Гончаров записал в дневнике: «От Аяна едешь по ложбинам между гор, по руслу речек и горных ручьев, которые в дожди бурлят так, что лошади едва переходят вброд, уходя по уши. Каково седоку? Немного хуже, чем лошади… По дороге идет густой лиственный лес; едешь по узенькой, усеянной пнями тропинке. Потом лес раздвигается, и глазам является обширное, забросанное камнями болото, которое в дожди должно быть непроходимо. И это еще, говорят, безделица в сравнении с предстоящими грязями, где лошадь уходит совсем. «А что ж в это время делает седок?» – спросил я. «Падает в грязь», – отвечали мне…»
Вскоре вместе с природой Гончаров начал открывать для себя и якутский быт. «Я думал о юртах, воображая их чем-то вроде звериных нор; но эта та же бревенчатая изба, только бревна, составляющие стену, ставятся вертикально; притом она без клопов и тараканов, с двумя каминами; дым идет в крышу; лавки чистые. Мы напились чаю и проспали до утра, как убитые».
Через день они подъехали к подножию Джугджура, где писатель «нанял двух якутов сопровождать по горе и помогать подниматься». Выходит, уже тогда существовали услуги «якутских шерпов» для неподготовленных «восходителей»…
И вот началось «покорение Монблана». «Я все глядел по сторонам, стараясь угадать, какая же из гор грозный Джугджур: вон эта, что ли? Да нет, на эту я не хочу: у нее крут скат, и хоть бы кустик по бокам; на другой крупны очень каменья. Давно я видел одну гору, как стену прямую, с обледеневшей снежной глыбой, будто вставленным в перстне алмазом, на самой крутизне. “Ну, конечно, не эта”, ‒ сказал я себе. “Где Джугджур?” ‒ спросил я якута. “Джугджур!” ‒ повторил он, указывая на эту самую гору с ледяной лысиной. “Как же на нее взобраться?” Я еще не верил в возможность въехать или взойти, а между тем наш караван уже тронулся при криках якутов. Камни заговорили под ногами. Вереницей, зигзагами потянулся караван по тропинке. Две вьючные лошади перевернулись через голову, одна с моими чемоданами. Ее бросили и пошли дальше. Я шел с двумя якутами, один вел меня на кушаке, а другой поддерживал сзади. Я садился раз семь отдыхать, выбирая для дивана камни помшистее, иногда клал голову на плечо якута. Двое товарищей уже взобрались и с вершины бросали на ледяную лысину каменья. Как я завидовал им! Счастливцы! А мне еще оставалось шагов двести. Каменья катились под ногами; якуты дали нам по палке. Наконец я взошел. Меня подкрепила рюмка портвейна. Как хорошо показалось мне вино, которого я в другое время не пью! У одного якута, который вел меня, пошла из носа кровь…»
Добавлю, что портвейн из фляжки был последним, поскольку вместе с одной из сорвавшихся в пропасть лошадей погиб и весь запас алкоголя на долгую дорогу. Непьющий Гончаров был этому только рад, а вот его попутчиков-лейтенантов и ямщиков потеря заметно опечалила.
Как известно, всё познается в сравнении, и неудивительно, что после трагического преодоления Джугджура «остальная дорога до станции была отличная. Мы у речки, на мшистой почве, в лесу, напились чаю, потом ехали почти как по шоссе, по прекрасной сосновой, березовой и еловой аллее. Встретили красивый каскад и груды причудливо разбросанных камней…»
А дальше опять: «Тоска сжимает сердце, когда проезжаешь эти немые пустыни. Выработанному человеку в этих невыработанных пустынях пока делать нечего. Надо быть отчаянным поэтом, чтоб на тысячах верст наслаждаться величием пустынного и скукой собственного молчания, или дикарем, чтоб считать эти горы, камни, деревья за мебель и украшение своего жилища, медведей – за товарищей, а дичь – за провизию…»
Карта Аянского тракта
Сетуя на дикость и невостребованность этих мест человеком, Гончаров и не подозревал, что под копытами его лошади лежит самое настоящее Эльдорадо. Ещё за четверть века до него прошедший по Охотскому тракту немецкий путешественник и геолог Эрман высказал предположение, что предгорье Джугджура может быть золотоносным. Жаль, его отчёт был опубликован в Германии и долго не попадал в Россию. Но и без этого за год до путешествия Гончарова охотский агроном (именно агроном, а не геолог) А.Ленже открыл золотые россыпи на реке Ульи ‒ на той самой, в устье которой когда-то поставил первое русское зимовье казак Иван Москвитин. Жаль, как и Гончарову, ему в голову не приходило, по каким богатствам он ступал.
Заслышав об открытиях Ланже и последовавшей за ним столичной экспедиции Богдановича, на отрогах «Якутского Монблана» быстро появились сибирские старатели и выяснили, что золото есть во всех реках и речках, впадающих в Охотское море. Вскоре Охотск на какое-то время стал настоящим Клондайком. И именно отсюда потянулись потом дорожки к знаменитому и ещё более богатому колымскому золоту. А в тридцатые годы следующего века был создан комбинат «Джугджурзолото», который за время своего существования добыл 180 тонн драгоценного металла – в современных рублях оно потянуло бы на триста миллиардов…
А пока были понятны тяжёлые вздохи Гончарова: «Горе тому, кто бы сам собой попробовал сюда сунуться: дороги нет, указать ее некому. Всадник в беспокойстве сидит – наготове упасть, если упадет лошадь, но упасть как можно безопаснее. Между тем лошадь чувствует, что она вязнет глубоко: вот она начинает делать отчаянные усилия и порывисто поднимает кверху то крестец, то спину, то голову. Хорошо же в это время седоку! Наконец, побившись, она ложится набок, ложитесь поскорее и вы: оно безопаснее. Так я и сделал однажды… Правду говорили мне в Аяне!..»
Наконец, 29 августа, преодолев двести вёрст, путники добрались до первой относительной цивилизации – станции Нелькан, где им предстояло пересесть с лошадей на лодки. В дневнике писателя в тот вечер тон заметно сменился: «К нам навстречу вышли станционный смотритель и казак Малышев; один звал пить чай, другой – ужинать, и оба угостили прекрасно. За ужином были славные зеленые щи, языки и жареная утка. В доме, принадлежащем Американской компании, которая имеет здесь свой пакгауз с товарами, комната просторная, в окнах слюда вместо стекол: светло и тепло. У смотрителя станции тоже чисто, просторно; к русским печам здесь прибавили якутские камины, или чувалы. Мы отлично уснули и отдохнули. Теперь предстоит ехать шестьсот верст рекой, а потом опять сто восемьдесят вёрст верхом по болотам, а потом до Якутска на колёсах, всего тысячу верст. Всего!»
В начале плавания 30 и 31 августа погода была «великолепной, теплой», берега живописными, и лодка «мчалась с неимоверной быстротой». Но якутская золотая осень обманчива, и пока путники пили чай на очередной станции, вдруг подул северный ветер, повалил хлопьями снег, будущий классик добавил в свой лексикон местное слово «пурга» и опять вздохнул: «Да, это путешествие не похоже уже на роскошное плавание на фрегате: спишь одетый, на чемоданах; ремни врезались в бока, кутаешься в пальто: стенки нашей каюты выстроены, как балаган; щели в палец; ветер сквозит и свищет – все а jour, а слава Богу, ничего: могло бы быть и хуже».
Всего по Мае предстояло пройти на лодках 21 станцию, во второй их половине вновь засияло солнце, можно было вылезти из «кают» и полюбоваться берегами реки, которую и сегодня считают одной из самых красивых в Якутии.
«Летом плавание по Мае – чудесная прогулка: острова, мысы, березняк, тальник, ельник – всё это со всех сторон замыкает ваш горизонт; всё живописно, игриво, недостает только сел, городов, деревень; но они будут – нет сомнения. Чем ниже спускались мы по Мае, тем более переселенцы хвалили свое житье-бытье. Везде строят на станциях избы, везде огород первый бросается в глаза; снопы конопли стоят сжатые. Вчера уже на одной станции хозяин с большим семейством благословлял свою участь, хвалил, что хлеб родится, что надо только работать, что из конопли они делают себе одежду, что чего недостает, начальство снабжает: хлебом, скотом; что он всем доволен, только недостает одного… “Чего же?” – спросили мы. “Кошки, – сказал он, – последнее отдал бы за кошку: так мышь одолевает…”»
И еще одна приятная встреча в пути: «На Мае есть, между прочим, отставной матрос Сорокин: он явился туда, нанял тунгусов и засеял четыре десятины, на которые истратил по 45 руб. на каждую, не зная, выйдет ли что-нибудь из этого. Труд его не пропал: он воротил деньги с барышом, и тунгусы на следующее лето явились к нему опять. Двор его полон скота, завидно смотреть, какого крупного. Мы с уважением и страхом сторонились от одного быка, который бы занял не последнее место на какой-нибудь английской хозяйственной выставке. Сорокин живет полным домом; он подал к обеду нам славной говядины, дичи, сливок. Теперь он жертвует всю свою землю церкви и переселяется опять в другое место, где, может быть, сделает то же самое. Это тоже герой в своем роде, маленький титан!..»
На Усть-Майской станции, добравшись до самого большого притока Лены Алдана и переправившись через него, путешественники вновь пересели из лодок на лошадей. «Товарищи мои и вьюки все уехали вперед; я оставил только своего человека, и где чуть сносно – еду, где худо – иду. Большая дорога – корыто грязи. Проводник, со всею якутскою учтивостью, отламывает от дерева сук, отрубает ножом ветви и подает мне посох… Тоска: на расстоянии тридцати верст ни живой души, ни встречи с человеком, ни жилища на дороге, ни даже самой дороги! Лес и болото. Дорога отсюда, говорят, идет хуже: ужели хуже этой, что была на сегодняшних семнадцати верстах? До Якутска еще около трехсот пятидесяти верст…»
На станции, которую Гончаров называет «Ичугей-Муранскою», не совсем точно произнося по-якутски, он впервые в своих записках величает по имени-отчеству ямщика, видимо, очень впечатлившего. «Вёз меня Егор Петрович Бушков, мещанин, имеющий четыре лошади и нанимающийся ямщиком у подрядчика, якута. Он и живет с последним в одной юрте; тут и жена его, и дети. Из дверей выглянула его дочь, лет одиннадцати, хорошенькая девочка, совершенно русская. «Как тебя зовут?» – спросил я. «Матрёной, – сказал отец. – Она не говорит по-русски», – прибавил он. «Мать у нее якутка?» – спросил я. «Нет, русская; а мы жили всё с якутами, так вот дети по-русски и не говорят». Ох, еще сильна у нас страсть к иностранному: не по-французски, не по-английски, так хоть по-якутски пусть дети говорят!..»
Запомним этот эпизод, поскольку к Бушковым мы ещё вернёмся, а пока доберёмся к 8 сентября 1854 года вместе с Гончаровым до Амгинской станции, где писатель, глядя по сторонам, не верил собственным глазам, что «в области, куда, бывало, ворон костей не занашивал, – так оживлены поля хлебами, ячменем, и даже мы видели вершок пшеницы. Хлеб уже в снопах, сено в стогах…»
От Амги, намотав на колёса телеги двести вёрст относительно хорошей дороги, которая «диваном показалась после верховой езды», Иван Александрович без особых приключений добрался до Якутска. Разве что задержался на ночь при переправе через Лену, но, замечу, и в наше время современных речных паромов не всегда удаётся пересечь великую реку быстрее.
Так что в итоге Бог миловал писателя, и с ним не произошли ничего, чем так пугали в Охотске – благодаря опытным и внимательным якутским каюрам и ямщикам, он не утонул в разбушевавшейся горной реке, не сорвался с обледенелых скал, его не засосало болото и не разорвал голодный медведь. Немного отойдя от острых впечатлений, он лишь в одном предостерёг своих последователей: «Вам не дадут ни упасть, ни утонуть, разве только сами непременно того захотите, как захотел в прошлом году какой-то чудак-мещанин, которому опытные якуты говорили, что нельзя пускаться в путь после проливных дождей: горные ручьи раздуваются в стремительные потоки и уносят быстротой лошадей и всадников. Он не послушал, разгорячился, поехал и был увлечен потоком. Надпись на кресте, поставленном на дороге, свидетельствует о его гибели и предостерегает неосторожных…»
Единственным последствием для Гончарова стало то, что он «на болотах и на реке Мае, едучи верхом и в лодке, при легких утренних морозах, простудил ноги». На третий день в Якутске ноги так распухли, что местный доктор категорически не рекомендовал следовать дальше до Иркутска по холодной осенней Лене. Напомню, что первый пароход на ней появился лишь через семь лет после Гончарова, а в его время путешествие по реке было возможно только на лодках, которые либо шли на вёслах, либо их тянули бечевой.
Река Лена. Фото автора
Через неделю ноги Ивана Александровича пришли в норму, но на Лене уже начинался ледостав, и Гончарову посоветовали подождать до установления зимней дороги «всего каких-нибудь два месяца». Поначалу он пришёл в ужас, но, окунувшись в доброжелательность и радушие якутян, скоро перестал сожалеть о долгой задержке. Начал с интересом изучать местную жизнь и с охотой пользоваться гостеприимством и услугами горожан, включая самого губернатора Григорьева и архиепископа Иннокентия.
В итоге с помощью новых знакомых Гончаров очень основательно подготовился к зимней дороге: «Вот теперь у меня в комнате лежит доха, волчье пальто, горностаевая шапка, беличий тулуп, заячье одеяло, торбасы, пыжиковые чулки, песцовые рукавицы и несколько медвежьих шкур для подстилки. Когда станешь надевать всё это, так чувствуешь, как постепенно приобретаешь понемногу чего-то беличьего, заячьего, оленьего, козлового и медвежьего, а человеческое мало-помалу пропадает. Кухлянка и доха лишают употребления воли и предоставляют полную возможность только лежать. В пыжиковых чулках и торбасах ног вместе сдвинуть нельзя, а когда наденешь двойную меховую шапку, или, по-здешнему, малахай, то мысли начинают вязаться ленивее в голове и одна за другою гаснут. Еще бы что-нибудь прибавить, так, кажется, над вами того и гляди совершится какая-нибудь любопытная метаморфоза…»
Якутск девятнадцатого века
Согласитесь, что в этом описании проглядывает грядущий Обломов, над образом которого Гончаров исподволь и неспешно работал с 1847 года. К слову, Иван Александрович поначалу планировал включить в своё главное произведение главу (а то и целую часть) «Путешествие Обломова», используя собственные впечатление от морской кругосветки и поездки по Сибирскому тракту, даже поговаривали, что будущий классик для этого и попросился в секретари к вице-адмиралу. Но потом сочинитель, видимо, решил, что такой подвиг будет явно не по силам его герою, которого даже на недалёкую прогулку было нелегко стащить с дивана.
Зато весь свой долгий и непростой кругосветный вояж Иван Александрович с обломовской неторопливостью и философским взглядом на жизнь подробно и «вкусно» изложил в книге «Фрегат «Паллада». Добравшись до Петербурга в феврале, он уже в апрельском выпуске «Отечественных записок» за 1855 год напечатал первый очерк о путешествии. Последующие публиковались в «Морском сборнике», «Современнике», «Русском вестнике» и других журналах на протяжении трёх лет, а в 1858 году всё сочинение вышло отдельным изданием, опередив на год роман «Обломов». Ещё при жизни автора «Фрегат «Паллада» был переиздан шесть раз. Если вы не читали его ‒ прочтите, не пожалеете…
Про впечатления Ивана Александровича от Якутска тех лет и его жителей я расскажу отдельно. А сейчас обращусь к нашему путешествию «По следам Гончарова».
Книга, изданная по итогам нашей экспедиции
Инициатором этого проекта стал создатель книги «И.А.Гончаров» в серии ЖЗЛ Юрий Лощиц, к нему присоединилось несколько известных московских писателей ‒ Сергей Лыкошин, Александр Сегень, Владимир Карпов, Михаил Чванов, Сергей Котькало. Они обратились к руководству Республики Саха и получили поддержку. В Якутске к столичным коллегам добавились народный писатель Николай Лугинов, автор этих строк и учёный Анатолий Алексеев. Все вместе мы вполне уместились в вертолёт Ми-8, который должен был стать почти на неделю нашим летающим домом. Конечно, Гончаров о таком комфорте не мог и мечтать, но и мы просто не смогли бы преодолеть на другом транспорте многие участки давно заброшенного и заросшего лесом тракта.
Помните, я просил вас запомнить фамилию ямщика Бушкова. Именно он доставил Гончарова из «Ичугей-Муранской» станции в Амгу, где и совершил первую посадку наш вертолёт. Тогда Бушков заставил здесь писателя ещё раз удивиться «на национальной почве». Как заметил сам Гончаров, «встретив в слободе какого-то человека, ямщик вдруг заговорил с ним по-якутски. “Это якут?” ‒ спросил я. “Нет, русский, родной мой брат”. – “Он знает по-русски?” ‒ “Как же, знает”. – “Так что ж вы не по-русски говорите?” ‒ “Обычай такой”»
В глазах Гончарова подобная картина и впрямь могла выглядеть неестественной, но немногочисленные семьи русских крестьян, переселенных на новый тракт, проходивший по исконным землям тунгусов и якутов, сама жизнь заставила довольно быстро выучить язык, познать культуру и быт окружающих их народов, а затем и породниться с ними. И потому у нынешних Бушковых, которыми нам удалось встретиться в Амге через полтора века после Гончарова, в графе «национальность» стоят самые разные записи, а во внешности отражены и славянские, и азиатские черты.
Узнав о прибывшей в Амгу писательской экспедиции, праправнучка того самого ямщика Бушкова, преподаватель русского языка и литературы Альбина Юрьевна Егорова, не только пожелала непременно с нами увидеться, но и стала одним из наших амгинских гидов. Перед поездкой на бывший почтовый тракт мы завернули в ухоженную усадебку с красивыми берёзами во дворе, и Альбина Юрьевна познакомила нас со своей 75-летней мамой Лидией Васильевной Бушковой, всю жизнь отдавшей непростой профессии медицинской сестры. Там же нам поведали и о наиболее выдающихся представителях своего рода. Оказывается, ещё до революции Пантелеймон Митрофанович Бушков получил в Томске специальность врача и стал одним из первых известных медиков молодой автономной республики. А на момент нашей встречи эту высоту достойно поддерживал доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой хирургии Якутского университета Петр Николаевич Бушков. Между прочим, эвенк по паспорту, воспитывавшийся в чисто русской семье Любимцевых. Автору «Обломова», наверное, таких потомков амгинского ямщика и представить было невозможно. Познакомив со своей родословной, Альбина Юрьевна привычно села в седло одной из поджидавших нас лошадок и пригласила писателей последовать её примеру, чтобы почувствовать себя на какое-то время Гончаровым в дороге.
Бушковы, потомки Бушковых. Фото автора
К слову, помните, что он записал в своём дневнике 8 сентября 1854 года: «Не веришь, что едешь по Якутской области – так оживлены поля хлебами, ячменем, и даже мы видели вершок пшеницы». Не сразу поверили в увиденное и готовы были повторить слова классика писатели-москвичи, когда мы приехали в Покровку – полеводческий центр Амгинского района, где столичные гости были пораженные непривычными для Севера бескрайними золотыми нивами. Вместо «вершка» пшеница и рожь тут колыхались на нескольких тысячах гектаров. И это на вечной мерзлоте! Обретенное непростым трудом богатство нам показывала в тот день заслуженный агроном России Галина Альбертовна Пилипейкина, а рядом трудились на уборке урожая потомки русских крестьян-ямщиков Фроловы, Янковы, Анохины, Соловьевы…
Дальше на восток по нашему вертолётному маршруту эстафету амгинских Бушковых приняли их усть-майские сородичи. Среди них удалось познакомиться с представителями самых разных профессий, в том числе ‒ с Николаем Васильевичем Бушковым – хозяином и единственным постоянным жителем бывшей почтовой станции Чабда, а ныне ‒ одноименного кордона районной охотинспекции и гидропункта. Гончаров проследовал через владения Бушковых 2 сентября 1854 года. Примерно в то же время на живописном высоком берегу Маи казались и мы. По случаю приезда известных писателей в Чабде собрались многие окрестные эвенки, устроившие для нас целый праздник с традиционными древними обрядами, воочию убедив, что нынешние Бушковы не растеряли духовного наследия своих предков и их лучших человеческих качеств.
Неспешно и основательно мы пообщались прямо на бывшем тракте с главой администрации Усть-Майского улуса Владимиром Топорковым, который приехал на встречу не только как гостеприимный хозяин района, но и как прямой потомок героев Гончарова. Владимир Васильевич поведал нам увлекательную историю о том, как в 1852 году семья Михайлы Топоркова с сыновьями Григорием и Ильей по «цареву указу» в числе «589 душ переселенцев обоего полу» перебралась из Иркутской губернии в неведомую Якутию и обосновалась там, обустраивая «государев тракт». Начинали они с упомянутой Покровки, а затем продвигались все дальше на восток. Именно Топорковы стали основателями Усть-Майской почтовой станции, через которую Гончаров проследовал 3 сентября 1854 года. Здесь классику попала на глаза «очень недурная собой молодая крестьянская девушка», которая в ответ на комплимент о ее красоте ответила, что приезжие господа лучше бы оценили новую избу, которую только что отстроила ее семья. Изба и впрямь оказалась очень приличной по тем временам – высокой, светлой, со множеством окон, а родственники красавицы подтвердили, что она умеет и пахать, и топор в руках держать, и шить все вплоть до обуви. Гончарову осталось только восхищаться.
Нынешние потомки Топорковых, явившие на свет на берегах Амги, Алдана и Маи уже шестое и седьмое поколения, тоже сохранили все лучшее, заложенное в крепкие корни их предками, – и с виду статны, и в любом деле мастера, каких поискать. Сам Владимир Васильевич – яркий тому пример. В последние годы он занимал немалые государственные должности, был министром по делам народов Республики Саха, что логично вытекло из его интернациональной родословной, а также заместителем постпреда республики при президенте России. Мог бы и дальше оставаться в столичных кабинетах, но вернулся поднимать родные места. И стоило ему перебраться в район, возглавить его руководство, как на глазах стала меняться Усть-Мая, ожила, преобразилась прозябавшая в полусне бывшая почтовая станция. Если бы Гончаров посмотрел на Усть-Маю сегодня, наверняка бы похвалил потомков ее основателей, весь разросшийся род Топорковых, во время своей немалой 150-летней истории многократно породнившийся и с Бушковыми, и со многими другими русскими, якутскими и эвенкийскими семьями.
Рассказывать о подробностях экспедиции «По следам Гончарова» и о других нынешних потомках якутских ямщиков можно долго, но очерк и без того затянулся. Поэтому перейду к финалу маршрута, конечными пунктами которого должны были стать Охотск и Аян. Мы уже направлялись туда, но, увы, стихии Тихого океана так разбушевались, что один из рейсовых самолётов, летевших в Охотск, потерпел крушение, рухнув в море. Естественно, после этого охотское побережье сразу закрыли для полётов, и нам пришлось повернуть назад, осмотрев сверху лишь часть тракта перед Джугджуром. Конечно, всех расстроила и катастрофа с погибшими людьми, и сорвавшийся финал экспедиции, но авиаторы решили как-то сгладить печаль в салоне вертолёта, и подарили писателям «утешительный заезд», дав возможность прочувствовать «Якутский Монблан». Пилоты забросили нас, можно сказать, в сердце хребта Сунтар-Хаята, неподалеку от знаменитой горы Мус-хая с белоснежной шапкой снегов, не тающей даже в самое жаркое лето.
Так мы неожиданно оказались в гостях у оленеводов из хозяйства «Ючюгейское», которые на лето удалились от своего села за двести километров. Тут всё оказалось, как при Гончарове ‒ никаких телефонов, телевизоров, электричества и прочих благ цивилизации. Но зато горы во всей их красоте и величии, стадо из 1340 оленей, видавшие виды палатки, ужин у костра под близкими звёздами и долгие разговоры с троицей пастухов бригады Василия Баишева о непростом оленеводческом житье-бытье …
Юрий Лощиц на ездовом олене. Фото автора
Назавтра мы вернулись в Якутск. Итогом нашей экспедиции стала книга «Дорога к океану», изданная в 2004 году. В неё вошли очерки практически всех участников проекта ‒ писателей, учёных-историков, краеведов, а также статья-обоснование по развитию Аянского тракта губернатора Якутской области конца XIX века Константина Светлицкого и, конечно же, фрагменты из книги «Фрегат Паллада» Ивана Гончарова. В каждой из этих публикаций царила надежда, что рано или поздно первая российская дорога к Тихому океану станет вновь востребованной и непременно возродится.