Как известно, танцы ‒ удел молодости. И в свои шестьдесят с лишним лет он резко выделялся по возрасту среди всей остальной труппы. К тому же его годы подчеркивали убелённые сединой волосы до плеч и такие же усы, словно прихваченные долгими якутскими морозами. Поэтому в театре все уважительно звали его по имени-отчеству, но, сократив официальное Дмитрий Дмитриевич до дружеского и чуть переиначенного Дым Дымыч.
Вполне может возникнуть вопрос: а как он в таком возрасте танцевал на одной сцене с молодыми артистами? Да, в классическом балете, куда Дмитрий пришёл в юности и где отработал двадцать лет, это было бы практически невозможно. В какой-нибудь труппе современной хореографии, наверное, тоже. Но с возрастом Дым Дымыч обрёл себя в Национальном театре танца, репертуар которого строился на фольклоре, и в его постановках непременно были старинные обряды, ритуалы, явления мудрых старцев, белых шаманов, божеств Верхнего и Нижнего миров. В их образах полётной молодости не требовалось, а внутренняя энергия и харизма в сочетании с почтенной внешностью Дым Дымыча срабатывали по самому высшему уровню. Стоило ему лишь появиться на сцене, и зал тут замирал в предвкушении чего-то значимого. Можно сказать, Дым Дымыч был оружием крупного калибра, из которого не стреляли по воробьям. И при этом в нём не было никакой звёздности, нередкого в актёрской среде апломба, желания как-то выделяться перед начинающими артистами, да и вообще перед другими людьми. Встретив Дым Дымыча где-нибудь на улице или на автобусной остановке, его легко можно было принять за самого обыкновенного сельского дедулю, приехавшего по делам в город из ближнего или дальнего улуса.
Хотя его сценический псевдоним Хобоочон переводился с якутского как Бубенец, в разговорах и общении Дым Дымыч был человеком негромким и несуетливым. Но при этом за каждым его словом чувствовалось гораздо больше, чем произносилось. Зримо ощущалась тонкая трепетная душа, многое испытавшая в жизни. Стоило ему заговорить о чём-то особенно родном и близком или опалившем сердце, и тут же глаза его влажнели, а голос становился ещё тише.
В силу моей работы редактором отдела культуры газеты «Якутия», мы с Дым Дымычем в ту пору встречались не раз и на выступлениях театра, и за кулисами, но самый главный наш разговор случился в конце октября 1993 года, когда негромкий якутский волшебник вдруг устроил громкую европейскую сенсацию в немецком городе Тюбинген.
Город Тюбинген
Именно там проводили очередной международный семинар по традиционным верованиям, на который из разных стран собрались многие ведущие этнографы. И чтобы значимое событие не ограничилось лишь монотонным чтением научных докладов, организаторы семинара решили провести наглядную демонстрацию старинных северных ритуалов и пригласили для этого несколько артистов Театра танца из Якутии и известный фольклорный ансамбль «Эргырон» из Чукотки. Этот ансамбль и должен был отработать практически всю программу вечера, но перед ним организаторы решили выпустить на сцену Дым Дымыча с номером «Шаманское камлание»
Надо понимать, что осень в Германии и осень в Якутии приходятся на разные месяцы. В середине октября в Тюбингене ещё зеленели трава и деревья, на ветвях висели несорванные яблоки и груши, моросил мелкий тёплый дождик. А в окрестностях Якутска земля уже была прочно покрыта снегом, озера – льдом, начался долгожданный охотничий сезон… Об этой далекой и щемяще-родной белой стране, по которой он уже успел соскучиться в чужой каменной Европе, и затянул ностальгическую песнь-импровизацию Дым Дымыч, испрашивая у небес снежной благодати под негромкие удары бубна. Следом песнь его перешла в камлание и начался ритуальный шаманский танец. Сначала он двигался плавно и медленно, а потом закружился и заскакал по сцене быстрей и быстрей. И куда только подевался его возраст! В такт движениям, набирая силу, загрохотал за весь зал бубен. И вот уже артист-шаман так вошел в образ, наполнился такой неудержимой силой, что вышедший с ним на сцену молодой актер-ассистент не на шутку перепугался. Пытаясь хотя бы слегка усмирить «шамана», он стал хватать его сзади за бахрому пояса, но только бессильно вырывал её с корнем.
– Это было какое-то неземное состояние, я лишь однажды в жизни испытал такое, – делился со мной Дым Дымыч. – Всё тело словно заледенело и тут же покрылось холодным потом. И вдруг я почувствовал, а потом и увидел, что прямо на меня летит густой-густой снег. Я машинально стал загребать его и разбрасывать в стороны. Вдруг все люди в зале громко закричали, заворачивая головы куда-то вверх и тыча туда руками…
Артист глянул со сцены, и ему показалось, что над гигантским стеклянным аквариумом суперсовременного здания кто-то разрезал огромную перину – плотная волна белого снега заскользила по стенам, сползая к их основаниям. Солидные учёные мужи с воплями восторга и изумления повскакивали с мест и бросились к дверям, чтобы убедиться в достоверности чуда. А снег всё валил и валил. Концерт фактически был сорван, чукотский ансамбль даже не стал подниматься на сцену, а руководители якутской делегации, чтобы как-то спасти ситуацию, побыстрей завели круговой танец осуохай, вовлекая в него взбудораженных учёных и прочих зрителей.
Городскую черту Тюбингена, словно обведенную волшебным карандашом и отделенную от прочей зелёной Германии, укрыло белейшее снежное одеяло толщиной в десять сантиметров. И это там, где даже в январе снежинки падали с небес далеко не каждый год! Немного придя в себя, свидетели чуда ринулись на сцену, чтобы поближе увидеть того, кто сотворил на их глазах настоящее волшебство. Дым Дымыча пришлось срочно прятать в одной из гримёрок, а потом выводить из здания через служебный выход и тайно увозить в гостиницу.
Растаял «якутский гостинец» только наутро следующего дня, и за это время его успели увидеть и заснять десятки примчавшихся в Тюбинген журналистов и телевизионщиков, которые разнесли сенсацию о чуде, сотворенном «великим шаманом», по ближним и дальним странам.
Когда через три года Дым Дымыч вместе со своим театром отправился в гастрольное турне по Европе, его уже ждали и встречали там как известного северного чудотворца. На подъезде к Франции друзья-артисты, узнавшие, что страну целых полгода мучает страшная засуха, стали в шутку просить Дым Дымыча «нашаманить» хоть небольшой дождичек. В ответ он лишь молча посмеивался в свои седые усы, но как только автобус пересёк пограничный шлагбаум, с неба тут же густо посыпались крупные капли.
Дождь, к неимоверному счастью французов, шёл до самого конца гастролей, иногда даже мешая выступлениям. В таких случаях перед концертами на открытых площадках администраторы театра просили Дым Дымыча разогнать тучи хотя бы на пару часов. Конечно, говорилось это не на полном серьёзе, да и сам он в ответ обычно отшучивался, мол, как уж получится… Но к началу выступления дождь, как правило, прекращался. Понятно, что ореол великого шамана в глазах восторженных французов сиял над головой седовласого гиперборея всё ярче и ярче. К тому же в одном из детских садов для больных детей Дым Дымыч подошел к малышу, который в свои три года мог передвигаться, только держась за стенку, взял его на руки, покрутил в воздухе, поставил посреди комнаты, и тот… счастливо потопал безо всякой опоры. Воспитатели и директор сада сначала замерли, а потом дружно захлопали в ладоши.
Как у большинства якутских мужчин, у Дым Дымыча в молодости главным увлечением была охота. Переехав из дальнего села в Якутск, выучившись на танцора балета и устроившись в театр, он быстро приобщился к актёрской компании таких же любителей побродить с ружьём по тайге, благо тогда ещё совсем рядом с городом было немало дичи. Конечно, в компании артистов-охотников давно сложилась своя иерархия, определились предводители из бывалых мастеров сцены, но получилось так, что Дмитрий как-то очень легко и быстро наработал авторитет и вышел лидеры. А всё потому, что всегда вёл друзей в то место, где обязательно была дичь. Конечно, коллеги по сцене списывали это на его особую удачливость, но сам он каким-то образом точно знал и чувствовал, где находится будущая добыча.
‒ Помню, был среди нас один артист, который играл и ойуна, и злого духа и вообще кое-что понимал в шаманском деле, ‒ рассказывал Дым Дымыч. ‒ Однажды идём мы с ним по лесу, и меня вдруг словно кто-то за язык потянул. «Слушай, – говорю, – хочешь маленькое чудо? Во-он за теми молодыми лиственницами есть полянка, посреди неё лежит коряга, а за ней сидят два зайца». Артист глянул на меня с осуждением и заметил, мол, не надо в тайге болтать лишнего. Но я настаивал на своем. Усмехнувшись и покачав головой, он всё же пошёл к деревьям, на которые я показал, и скрылся из виду. Ещё через несколько минут раздались два выстрела, и следом из-за лиственниц вышел озадаченный охотник с двумя зайцами…
Дмитрию в молодости не довелось близко узнать настоящих живых шаманов, но в театре в те годы ещё работали артисты самого первого поколения, некоторые из них были просто талантливыми самоучками, но при этом ‒ большими знатоками исконных народных обычаев и ритуалов. Дмитрий внимательно наблюдал, как они проводят на репетициях и на сцене старинные обряды, запоминал слова древних заклинаний и песнопений, учился пользоваться бубнами и другими шаманским атрибутами. Всё это и пригодилось ему потом в Театре танца.
Как часто бывает у людей с необычным даром, особое место в его жизни занимали сны. Он не раз заглядывал через них в будущее и даже выстраивал свою жизнь. Так, ещё совсем мальчишкой, он глухом и далёком якутском наслеге в конце 1942 года увидел во сне перелом в войне ‒ грядущую Сталинградскую битву. А в 1945-м, незадолго до Победы, «услышал» из репродуктора, висевшего прямо над их юртой, голос Левитана, объявившего об окончании войны. Естественно, никакого репродуктора не то что в их дворе, а даже в наслеге никогда не было… И свою жену он сначала увидел во сне и там же познакомился с ней, а когда они встретились в реальной жизни ‒ сразу же узнал и поспешил сделать предложение.
Конечно, мне было интересно узнать, когда, где и от кого Дым Дымыч получил свой дар. Задав ему этот вопрос, я в очередной раз увидел, как заблестели глаза старого артиста. Но через минут-другую он успокоился и начал негромкий рассказ:
– В детстве я рос круглым сиротой, ни отца, ни матери даже в глаза не видел. Люди вокруг разные были – и добрые, и злые. Очень часто приходилось переносить незаслуженные обиды, в том числе от родственников, у которых рос, от родного дяди, не отличавшегося добротой. Никакой защиты от зла в мире людей у меня не было, и я искал её в природе. Уходил подальше в лес, бродил вдоль лугов и полей, обращал к ним свои грустные думы и невольные просьбы о помощи. Странно, но я, тогда совсем ещё мальчишка, совершенно не боялся безлюдья, заброшенных мест и даже старых кладбищ. С десяти лет у меня уже было собственное старенькое ружьишко, и я при всяком удобном случае сбегал с ним в тайгу…
На охоте, поздней осенью, всё и случилось. Поначалу день складывался удачно – было тепло и солнечно, Димка подстрелил двух зайцев, но, уже возвращаясь домой, надолго задумался о чём-то своём и сбился с дороги. Казалось, он знал как свои пять пальцев всю округу, но поди ж ты ‒ заблудился. А тут и день подошёл к концу, солнце стало прятаться за деревьями. И едва на тайгу опустились сумерки, как из потемневших небес хлынул ледяной дождь вперемежку со снегом. Лес стоял по-осеннему голый, спрятаться было некуда, мальчишка быстро промок и стал замерзать. Силы его покидали. Он уже еле передвигал ноги и, наверное, погиб бы, но в самый последний момент набрел на какой-то полянке на старинную могилу, над которой был сооружен небольшой домик. На Димкино счастье, одна из бревенчатых стен домика частично прогнила и обрушилась, и он смог забраться вовнутрь.
«Откуда и зачем вдруг появился домик на могиле?» ‒ спросит кто-то не слишком хорошо знакомый с якутскими обычаями. Дело в том, что по старинным верованиям народа саха считалось, что каждый человек при рождении получает три души ‒ материнскую, воздушную и земляную. После смерти материнская душа возвращается на небеса к её создателям, чтобы со временем получить новое воплощение. Воздушная душа растворяется в воздухе. А земляная, как ей и положено по названию, уходит в землю. Но только после того, как тело окончательно превратится в прах. Для неё-то и строится домик – чтобы было где пожить до своего часа. В Якутии, учитывая холодильник вечной мерзлоты, этот час может наступить не очень скоро. А чтобы земляная душа не скучала в четырёх стенах и могла время от времени покидать своё пристанище, в домике непременно делается маленькое окошко. Через него может улететь от хозяина и воздушная душа, если она замешкалась с отлётом при похоронах. Такие домики для души устраивались на могилах людей старшего поколения до недавних времён, ещё на моей памяти, и многие из них стоят на кладбищах до сих пор. Что же качается захоронений шаманов-ойунов, то у них свои законы ‒ их души могут жить в надгробных строениях и пятьдесят, и сто пятьдесят лет.
– Не жутко было провести в таком приюте над могилой целую ночь? ‒ спросил я Дым Дымыча, вспомнив, как в детстве, доказывая свою смелость друзьям-мальчишкам, засовывал на нашем сельском кладбище собственную голову в окошко старого могильного домика. Но смелости мне, как и моим дружкам, хватало на несколько секунд, да и то я молил бога, чтоб голова случайно не застряла, и закрывал от страха глаза. Тем более что в дальнем углу домика стояла почерневшая кость бывшей человеческой ноги со ступней и коленной чашечкой. Как и зачем она туда попала, нам, пацанам, было не ведомо, а взрослых лучше было не спрашивать ‒ тут же получили бы нагоняй, а то и порку за свои кладбищенские подвиги. Самое же неожиданное для меня и даже мистическое, связанное с той могилой, случилось через тридцать лет, когда я, наконец, добрался до пустыря, бывшего когда-то нашим селом. Заглянув в старый покосившийся родительский дом, где люди теперь появлялись только летом, и побродив по бывшим улочкам, заросшим деревьями и кустарниками, я решил пройти на кладбище, почти утонувшее в наступающем на пустырь лесу. Хотя многие деревянные тумбы со звёздочками, которые было принято ставить на могилах в советские времена, развалились и попадали, тот самый домик на старом захоронении вполне хорошо сохранился, лишь стены и крыша его потемнели ещё сильней. Немного постояв возле него и набравшись смелости, я решился повторить свой мальчишеский подвиг. Но, конечно, уже не совать голову в домик, тем более что она бы теперь не вошла в маленькое окошко, а заглянуть в него хотя бы краем глаза. И едва я вгляделся в темноту, как по спине побежал крупный озноб ‒ в углу домика всё так же стояла чёрная костная нога… Нет, я бы не остался ночевать под такой крышей ни за что на свете!
– А у меня другого выхода не оставалось, ‒ возразил Дым Дымыч. ‒ Больше того, оказавшись внутри, я почувствовал не страх, а какое-то блаженное тепло, словно исходящее от доброй домашней печи. Оно согрело меня настолько, что я даже снял и отжал суконную куртку и рубаху, а потом, полуголый, положил под голову зайцев и заснул. Когда проснулся, солнце приветливо заглядывало в щели домика, словно и не было вчерашней непогоды, а вся одежда оказалась совершенно сухой. Я быстро оделся, тут же сумел сориентироваться и побежал домой. Там меня, конечно, потеряли. А когда дядя узнал, на какой поляне и как я переночевал, то очень рассвирепел и отодрал меня за уши за то, что нарушил покой давно умершего ойуна из корней нашего рода. Оказывается, эта старинная могила была именно шаманской. «Чтобы больше близко к ней не подходил, а то я тебя прибью!» – пригрозил дядя, но как раз с того дня я стал регулярно тайком навещать своего спасителя. Приносил немного еды, которую удавалось уделить из скудной сиротской доли, клал её у могилы, молча стоял и мысленно разговаривал с шаманом…
Конечно, мальчишка в первый же приход поблагодарил ойуна, что он приютил и обогрел его в двух шагах от гибели той беспощадной ночью. Пожаловался на дядю, несправедливо наказавшего его, поплакался на свою сиротскую долю, на то, что при рождении богиня Айыыхсыт, передав его душу матери не дала вместе с ней ни силы, ни роста, а потом исчадия Нижнего мира забрали у него обоих родителей. Делился он и своими мечтами поскорей подрасти и уехать от всех зол и обид в большой город с красивыми домами и добрыми людьми и жить там счастливо и достойно. Димка тогда ещё не знал, что в старину многие шаманы перед смертью говорили сородичам, что ещё полвека, а самые сильные – и век, будут всё слышать из своих могил и у них достанет сил откликнуться на помощь. Надо лишь легонько постучать по надгробию, как в дверь дома, или просто прикоснуться к захоронению, а то и просто постоять рядом и рассказать о своей беде или случившейся несправедливости. И народная память хранила немало случаев, когда ойуны в ответ на просьбы помогали страждущим, защищали пострадавших и наказывали обидчиков.
И вскоре Димка тоже почувствовал защиту и даже силу ‒ то ли подаренную ойуном вместе с теплом в ту памятную ночь, то ли обретённую уже позже в мысленных разговорах с шаманом-покровителем. Конечно, он по-прежнему оставался маленьким и худощавым, но вдруг перестал бояться своих врагов. Когда дядя решил в очередной раз избить его за какую-то мелкую провинность и уже взял в руки палку, Димка вдруг неожиданно для самого себя пригрозил отомстить «в двадцать раз сильнее!» И так глянул на обидчика, что тот буквально выронил из рук палку и больше никогда не поднимал на племянника рук. И мальчишки в школе, прежде обижавшие на каждом шагу, стали обходить Димку стороной, потому что он вдруг научился мысленно выпускать в них какие-то невидимые лучи-стрелы, которые жалили не хуже ос.
Постепенно как-то сами собой прошли его зажатость и скованность, привычка по-сиротски забиваться в угол, и к окончанию школы он был уже первым заводилой и запевалой в народном хороводе-осуохае, будто летал по воздуху, состязаясь с парнями в национальных прыжках. И его мечты сбылись ‒ приехав из маленького наслега в большой город, который при ближнем рассмотрении оказался не так уж добр к провинциалу, он сумел пройти отбор в балетное училище, испытания многочасовыми занятиями у танцевального станка, искусами столичной жизни, а после ‒ и первой славой артиста.
‒ За всё это я благодарен ему, своему покровителю и защитнику, ‒ поделился сокровенным Дым Дымыч. ‒ Наверное, если бы я родился на полвека или век раньше, то судьба свела бы меня с настоящим ойуном. Может, и с моим спасителем. Я бы наверняка прошёл у него обучения и стал шаманом, ‒ размышлял вслух во время нашей беседы Дым Дымыч. ‒ Да и в нынешние времена знающие люди не раз говорили, что у меня очень сильное биополе и я мог бы стать хорошим целителем. Но я никогда не занимался этим специально. ‒ Дым Дымыч улыбнулся. ‒ Вот весь мой шаманский дар и ушёл в танцы…
‒ А почему вы выбрали себе такой странный псевдоним Бубенец? ‒ спросил я на прощание.
‒ Скорее, не я его выбрал, а он меня, ‒ ответил Дым Дымыч. ‒ Хобоочоном называли родовые угодья, где я появился на свет. А эта местность, в свою очередь, получила название от имени одного из основателей нашего рода, который был большим шаманом и предком моего покровителя. А где шаманы ‒ там и бубенцы, их звучание всегда сопровождало ойунов. Мне кажется, что я часто слышу звон таких бубенцов не только в своих снах, но и наяву…
Рассказ проиллюстрирован фотографиями и коллажами автора. Изображение города Тюбингена — из свободного доступа в сети.