Капитан госбезопасности Сёмин, неспеша прихлёбывая крепкий чай, внимательно перечитывал приказ № 00477 от 30 июля 1937 года, подписанный наркомом внутренних дел Ежовым. За свои двадцать лет службы Сёмин прекрасно усвоил, что распоряжения высшего начальства надо помнить назубок, особенно в последнее время, когда людей по разные стороны решётки порой отделяет лишь один шаг. Стоит чуть промедлить, не разглядеть вовремя врага – и ты уже сам враг… «А за 477-й приказ товарищу Ежову, конечно, большое спасибо от всех чекистов, – мысленно поблагодарил капитан далёкого московского наркома. – Наконец-то дал нам настоящую власть!» Теперь вместо обрыдшей тягомотины и препираний с судьями и адвокатами, все дела по репрессиям безо всяких обжалований и кассаций, прямо на месте будет решать областная тройка. И он, Сёмин, в этой тройке главный. Как говорится, сам раскусил гадину, сам осудил и сам без проволочек ликвидировал. Быстро и чётко, как на хорошем производстве. И даже план «производственный» сверху спущен. Правда, их области лимит маловатый дали, видно, посчитали, что на дальнем севере врагов меньше. А зря…
Размышления Сёмина прервал негромкий стук. Дежурный сержант, заглянув в приоткрытую дверь, произнёс извиняющимся голосом:
– Товарищ капитан, к вам посетитель просится…
– А ты что, Попов, не помнишь, что у меня перерыв?! – недовольно отреагировал Сёмин.
– Помню, товарищ капитан… Только он говорит, что иностранец… По одежде похож и вежливый… Киноаппарат при нём…
– Вежливый, говоришь, а стакан чая допить не даёт… Ладно уж, чёрт с ним, зови…
Сержант распахнул дверь, оглянулся в приёмную и сделал жест рукой, приглашая посетителя. В кабинет вошёл высокий молодой мужчина с пышной шевелюрой и коротко постриженной бородой. Одет он был в клетчатую куртку на меху с диковинной длинной молнией снизу доверху и в бриджи цвета хаки, заправленные в толстые полосатые гетры. Завершали экипировку ярко-жёлтые кожаные меховые ботинки и такая же шапка, которую посетитель держал в левой в руке.
– Рот фронт! – с радостной улыбкой произнёс иностранец, вскинув вверх правую руку со сжатым кулаком и приветствуя капитана, словно давнего друга и соратника.
– Здравствуйте, товарищ, – не в тон ему сдержанно ответил Сёмин, – проходите, присаживайтесь. Судя по всему, вы из Испании?
– Нет, из Франции, но в Испании тоже бывал.
– А русский язык где выучили?
– В Париже. Чтобы читать в оригинале труды Ленина и русскую классику. Знаете, Лев Толстой, Гоголь и Достоевский потрясли меня с ранних лет… И Владимир Ильич, конечно, с его теорией революции!.. Да, извините, я не представился!.. Андрэ Вели – художник-модельер…
– И по каким же делам вы пожаловали в наш модный салон? – мрачно сострил Сёмин. – Кто нас порекомендовал? Госпожа Шанель?
– О, великая госпожа Шанель, с которой я имею честь быть знакомым, пожелала мне удачи в этой поездке в Сибирь! И несравненная Эльза Скиапарелли тоже, – с улыбкой оценил шутку Вели. – Но рекомендацию к вам я получил от генерального комиссара товарища Ежова…
– Ежова?!. Самого Ежова?!. – поражённо переспросил Сёмин.
– Да, Николая Ивановича, – как можно обыденней подтвердил Вели. – Вот его письмо. – Расстегнув наполовину молнию и достав из внутреннего кармана куртки аккуратно сложенный лист бумаги, он протянул потрясённому капитану служебный бланк наркомата НКВД с несколькими строчками текста, скреплёнными узнаваемой подписью и печатью.
Сёмин быстро пробежал взглядом по листку, невольно повторяя вслух самое главное:
– Начальнику управления… …оказать максимальное содействие французскому коммунисту… большому другу… Андрэ Вели… в изучении обычаев, костюмов и верований коренных народов… на территории вашего управления… обеспечить встречу… оленеводами… шаманами…
«Судя по всему, – мелькнуло в голове капитана, – этот пёстрый попугай оказался непростой птицей, иначе бы сам Ежов бумагу не подписал. Интересно, почему он по своим делам в Академию наук не обратился?..»
Словно прочитав мысли Сёмина, француз произнёс:
– Я бы мог, конечно, попросить помощи учёных, которые у вас в России занимаются подобными вопросами, но у НКВД, на мой взгляд, гораздо больше возможностей, особенно по встречам с шаманами. Насколько я осведомлён, они находятся на учёте именно у вас…
– Вы хорошо осведомлены, – усмехнулся Сёмин, пристально глянув на француза. Помолчал и сменил тон на более доброжелательный: – Вот только шаманов у нас мало осталось. Перевелись в последние годы. Но если товарищ Ежов распорядился, – найдём… А вы что, товарищ Андрэ, с Николаем Ивановичем лично знакомы?..
– Не совсем, я обратился к нему с письмом от нашего генсека Мориса Тореза, с которым действительно хорошо знаком. Не так давно я написал портрет товарища Сталина для Мориса, и он в благодарность расположил ко мне Николая Ивановича. – Андрэ сунул руку в другой карман куртки и достал небольшой цветной рисунок советского вождя, вставленный в тонкую изящную рамку. – Вот, эскиз той самой работы… Всегда ношу с собой… – И протянул потрет Сёмину.
Капитан взял в руки рамку, посмотрел и согласно кивнул головой:
– Очень похож. Хорошо изобразили… Только вот скажите мне честно, товарищ Андрэ, зачем вам, большому художнику, известному модельеру нужны какие-то полудикие оленеводы и шаманы с их старым тряпьем и погремушками?! Это же всё прошлый век!..
– В том-то и вся ценность! – почти воскликнул Андрэ и принялся торопливо объяснять: – Они сохранили в своих обычаях и одежде то, что наш цивилизованный европейский мир давно утратил. Понимаете, все модели нынешних французских кутюрье похожи, как близнецы, а я могу привезти из вашей Сибири такие необыкновенные идеи и потрясающие кинокадры! Вы представляете, какой взрыв это произведёт на мировом подиуме! Какое это окажет…
– Хорошо-хорошо, – остановил восторженный поток Сёмин, – если вы и французская компартия считаете, что это так важно, а товарищ Ежов с вами согласен, мы поможем. Постараемся найти где-нибудь поближе и оленей, и шаманов… Как видите, за окном у нас уже октябрь, первый снег неделю назад выпал, и вам надо поторопиться, пока настоящие холода не прижали. А то и кинокамера ваша накроется, и плёнка от мороза в труху превратится. Случалось уже такое с иностранными гостями. Поэтому тянуть не будем, подходите завтра к десяти часам…
Когда наутро Андрэ, нагружённый кинокамерой со штативом и обвешанный со всех сторон мешками со снаряжением и припасами добрался от гостиницы до управления НКВД, у крыльца уже стояли три запряжённых верховых лошади, а в приёмной начальника его ждали два по-походному одетых милиционера в полушубках и валенках. Один из сопровождающих был русский, второй – азиат, похоже, тунгус или якут.
Сёмин, едва пожав руку французу, сразу перешел к делу:
– Повезло вам, товарищ Андрэ, мои ребята нашли в одном месте и оленей, и оленеводов, и шамана. Точнее, шаманку. Самую настоящую, говорят. И недалеко – всего километров тридцать пять от города… Сержанты Спасский и Слепцов сопроводят вас до стойбища, представят хозяевам и попросят показать и рассказать всё, что будет нужно. А ровно через неделю заберут обратно. Припасов ваших хватит, или подкинуть что-то из чекистского довольствия?
– Спасибо большое, товарищ Сёмин, должно хватить.
– Ну, а если одной шаманки покажется мало, – найдём вам ещё кого-нибудь в другом месте… Вопросы есть?
– Никак нет, товарищ капитан! – по-военному полушутя отрапортовал Андрэ, радуясь, что так хорошо складывается начало его путешествия.
Правда, милиционеры оказались неразговорчивыми и почти всю дорогу промолчали, видимо, им дали команду держать язык за зубами с иностранцем. Но Андрэ это не огорчило – ему было чем полюбоваться в заснеженной тайге и чем занять своё воображение, которое рисовало картины одна экзотичней другой. Подъезжая к стойбищу, Андрэ представлял, что сейчас навстречу выбегут рогатые олени с колокольцами и вывалит целое семейство разодетых в меха оленеводов во главе со старой шаманкой. Но всё вышло наоборот: услышав подъехавших всадников и тихо заржавших лошадей, почуявших жильё, из заиндевелого конуса ближнего чума, покрытого не оленьими шкурами, а обычным брезентом, выскользнула молодая девушка в накинутой на плечи неказистой шубейке. Увидев милиционеров, она застыла в тревожном ожидании.
– Не бойся, хозяйка, – успокоил её сержант Спасский, – не за тобой приехали. Давай-ка, Юлтэк, принимай большого гостя. Да и нас с дороги чаем напои…
– Какого такого гостя? – не поняла ещё не пришедшая в себя девушка. То, что она ответила по-русски, удивило Андрэ, который специально вёз с собой несколько тунгусских и якутских словарей, чтобы общаться с местными жителями.
– Вот этого гостя, – показал на Андрэ сержант Спасский. И уточнил: – Французского. Товарища Андрэ Вели… Известного… – Он не сразу вспомнил и выговорил непривычное слово: – … мод… моде… модельера…
Второй милиционер тут же не больно по-русски, но со знанием дела пояснил:
– Тебя и твой олени на карточки снимать будет…
– Вот ещё!.. – фыркнула было девушка, но сдержалась и пригласила незваных гостей в своё жилище. – Заходите. Сейчас чайник поставлю.
Сидя в чуме, которую освещали лишь одинокая свеча на столе да отблески пламени раскалённой железной печурки, Андрэ, согревая руки кружкой с горячим чаем, исподволь рассматривал хозяйку стойбища.
Она оказалась настоящей азиатской красавицей с большими миндалевидными глазами, очерченными тёмными бровями и полуприкрытыми густыми ресницами. Лицо девушки, будто выточенное из слоновой кости, было безупречно в каждой своей линии, а иссиня-чёрная толстенная коса свешивалась до пояса. Да и фигурка оказалась подстать – её не могли скрыть даже грубые стёганые штаны и мешковатый серый свитер, оказавшийся под заношенной шубейкой. «Эта красотка вполне могла бы стать неплохой манекенщицей, – невольно подумал Андрэ, – если её прилично одеть и причесать. Не у нас в Париже, где азиаток на подиуме не приветствуют, но, к примеру, в Гонконге или Сингапуре…» Его, конечно, огорчило, что девушка была одета в самый привычный и затрапезный советский наряд и мало походила на экзотическую таёжницу, а уж тем более – на шаманку. Единственное, что было на ней северное, – простые оленьи унты на ногах. Не радовало и почти пустое стойбище, с которого, как оказалось, неделю назад откочевал старший брат Юлтэк со своей женой и ребятишками. С ними на дальнее пастбище перебралась и младшая незамужняя сестра Юлтэк, жившая с ней в одном чуме. Правда, с десяток оленей, как сказала девушка, паслись где-то недалеко, и не стоило труда пригнать их на стойбище, но о массовых киносценах разряженных оленеводов Андрэ мог уже забыть… Да и, судя по всему, Юлтэк была не очень-то расположена к радушному приёму гостя, хотя милиционеры во время чаепития не раз напомнили, какого большого человека доверили ей товарищи Ежов и Сёмин, и какая высокая на ней лежит ответственность.
Когда милиционеры уехали, Юлтэк растопила печку в пустом чуме брата и предложила гостю в нём устроиться. Разобрав пожитки, Андрэ придвинул поближе к печи подстилку из оленьих шкур, разложил свой спальный мешок, забрался в него и, уставший от долгого дня, сразу провалился в сон.
Наутро его разбудили странные звуки, будто кто-то, двигаясь вокруг чума, с громким храпом выталкивал из себя воздух: «Хор…хор…хор…». Выбравшись из мешка и выглянув наружу, Андрэ увидел домашних оленей, которых уже успела пригнать на стойбище хозяйка. Они и издавали это странное хорканье, видимо, еще не отойдя от быстрого бега и бестолково суетясь на поляне у жилищ. Сама Юлтэк стояла возле красивого белоснежного оленя, снимая с него седло, и что-то негромко наговаривая грациозному животному на родном языке. Андрэ подумал, что это был бы отличный кадр, если бы…
– …не мой вид, – прочитала и продолжила вслух его мысль Юлтэк, даже не поворачиваясь. – Вы сильно разочарованы?..
– Нет, что вы!.. Вы такая красавица в любом наряде, – невольно попытался оправдаться Андрэ.
–…что могла бы даже работать манекенщицей в Гонконге, – опять подхватила она.
– О-о-откуда вы это знаете?.. Как вы это делаете?.. – протянул он, почувствовав, как по спине пробежал холодок.
– Но вы же в гости к шаманке приехали… Так что будьте поосторожней не только со словами, но и с мыслями, когда со мной рядом стоите! – Глянув на потрясённого и обескураженного француза, она неожиданно весело рассмеялась. А потом просто и безо всякой рисовки предложила: – Пойдём чай пить…
– Сейчас, – откликнулся едва пришедший в себя Андрэ, – я только прихвачу кое-что.
Он занырнул в свой чум и через пару минут ввалился в жилище Юлтэк, прижимая к груди целую охапку пакетов и банок с яркими иностранными этикетками. Она постаралась сделать вид, что не удивилась такому богатству и лишь заметила:
– Зачем же вы столько всего принесли…
– Это вам гостинцы из Парижа. Говорят, великим шаманкам надо подносить богатые дары, чтобы их задобрить, – наконец-то смог пошутить Андрэ.
– Я себя великой не считаю, – улыбнулась она в ответ, – поэтому можно обойтись и малым даром. Вам же ещё целую неделю тут жить и чем-то питаться.
– Не волнуйтесь, я парень запасливый, а если начну помирать от голода, буду по ночам потихоньку есть ваших оленей.
Юлтэк опять улыбнулась. Ей начинал нравиться этот немного смешной в своей пёстрой одежде, но открытый и, судя по всему, простой и добрый голубоглазый великан. Она присела к низкому столику, на который француз быстро расставил диковинные бумажные тарелки с щедро нарезанным сыром, колбасой, белым хлебом и другой городской едой. Такие яства жителям тайги удавалось попробовать не часто. А кое-что она вообще видела впервые.
Тем не менее, невольно отметил про себя Андрэ, хозяйка чума держалась с достоинством природной аристократки – она брала самые маленькие ломтики хлеба и поочерёдно подцепляла на кончик своего ножа не больше одного-двух кусочков с каждой из тарелок. А потом неторопливо допила свой чай и поблагодарила, блеснув колдовскими глазами:
– Спасибо, всё очень вкусно!
– На здоровье, – откликнулся Андрэ по русскому обычаю.
– Получилось, не вы у меня сегодня в гостях, а я у вас, – продолжила она. – Но я в долгу не останусь. Сегодня будем есть ваши гостинцы, а завтра я забью оленя…
– А не жалко из-за меня?
– Не жалко. Это наш обычай. Когда приезжает дальний гость, мы обязательно забиваем оленя. Должны же вы хотя бы попробовать нашу еду, раз уж со старой шаманкой и манекенщицей не повезло…
Чуть лукавая улыбка расцвела на её губах, а Андрэ невольно покраснел, подумав, что с манекенщицей-то ему как раз очень повезло. Кажется, он уже больше не жалел, что пробудет целую неделю на стойбище лишь вдвоём с Юлтэк. Ну, а съёмки оленеводов в костюмах можно будет, в конце концов, сделать в каком-нибудь другом месте, как заметил начальник НКВД…
Но, естественно, заговорил Андрэ не об этом, а о том, где и как молодая таёжница научилась так хорошо говорить на русском языке.
– Советская власть выучила, – ответила Юлтэк, – мы в детстве каждую зиму в школьном интернате в райцентре жили, к родителям нас только на лето отпускали. Вот и научилась… А вы откуда русский язык знаете, если вы француз?
– Во Франции много бывших русских, мои родители тоже из них. После революции уехали, а я уже там родился. Собственно, и назвали-то меня поначалу Андреем, а уж потом переделали на французский лад в Андрэ. И фамилия Вели – тоже от нашей русской – Великановы… Но только вы не выдавайте мои парижские тайны чекистам, – он шутливо изобразил испуг, приподняв вверх руки.
– Не выдам, – улыбнулась она в ответ.
– А что ваше имя Юлтэк означает?
– Солнечный утренний восход… Если сказать одним словом, то, наверное, больше подойдёт Лучезарная…
– Лучезарная… – повторил он, – красивое имя, и очень вам подходит… Это я как художник и модельер говорю…
– Спасибо, – она чуть смущённо опустила глаза и тут же вопросительно подняла их на Андрэ. – А зачем вы к нам приехали? Со слов милиционеров я не всё поняла. Да и слушать их особого желания не было…
– Это почему же?..
– Есть причина… – Глаза её на мгновение потемнели, но Юлтэк тут же справилась с собой и возвратилась к своему вопросу: ‒ Так чем я должна вам помочь?
Андрэ повторил ей всё, что накануне рассказывал капитану Сёмину, только более обстоятельно, поскольку перед ним сидела хоть и жительница тайги, но молодая и грамотная девушка, которую не мог не интересовать мир моды, нарядов и великих французских модельеров-кутюрье. Юлтэк и впрямь заслушалась и, как показалось Андрэ, заметно расположилось к нему. Поэтому он в конце своего рассказа предложил:
– Давай перейдём на «ты». Мы же с тобой почти ровесники, нам по соседству целую неделю жить. Так будет проще и удобнее. – Он протянул ей руку.
– Давай, – согласилась она и слегка пожала его большую ладонь своими лёгкими пальцами.
А потом Андрэ установил на треногу кинокамеру и, то и дело крутя её заводную ручку, начал снимать оленей, которых Юлтэк загоняла для него то с одной, то с другой стороны поляны. Когда закончили со съемкой, хозяйка показала гостю, как надо ловить оленей маутом, как запрягать под седло и в нарты, как погонять упряжку хореем. А пока они пили чай и грелись в чуме, она, в ответ на его лекцию о французской моде, рассказала несколько легенд о волшебном белом олене тунгусов, о его небесных собратьях, о великих охотниках и пастухах. Слушая девушку, Андрэ делал одну за другой зарисовки в блокноте, навеянные историями Юлтэк и его собственным воображением. Так что интерес их оказался взаимным, и к концу дня они, можно сказать, подружились.
Прощаясь с Андрэ вечером на полдороге к его чуму, Юлтэк, как бы между прочим, неожиданно повторила вслух фразу, которая крутились у него в голове после завтрака:
– Конечно, «людей в костюмах, в конце концов, в другом стойбище снять можно»…
Андрэ в ответ только виновато опустил голову и развёл руками, мол, ничего от тебя не скроешь… А она продолжила с загадочной полуулыбкой:
– Может, и не надо будет ехать в чужое стойбище… Вдруг в бабушкином вьюке какие-нибудь старинные наряды найдутся…
Андрэ было открыл рот, чтобы расспросить о таинственном бабушкином вьюке, но Юлтэк быстро повернулась и зашагала в свой чум.
Заинтригованный её словами и довольный так хорошо сложившимся днём, лёжа в своем спальнике, он долго улыбался в темноте.
Назавтра, забив яловую важенку и разделав её за полчаса одним-единственным ножом, Юлтэк приготовила к обеду праздничное блюдо, мелко нарубив и сварив в оленьем жиру сердца, печень и мозг. Первую ложку Андрэ нёс ко рту с опаской, но потом вошёл во вкус и принялся от души нахваливать еду и хозяйку.
Когда они поели, Юлтэк сняла с сушилки под потолком чума откуда-то появившийся там бубен. Нагретая теплом печки, кожа бубна натянулась на ободе, и буквально зазвенела от первого прикосновения. Легонько постукивая по ней деревянной колотушкой, Юлтэк принялась нараспев рассказывать Андрэ истории о великих шаманах прошлого, о их громкой славе и всесильных помощниках-духах. О том, как летали в старину и летают до сих пор на своих бубнах-оленях шаманки-удаганки в Нижний мир, спасая от исчадий тьмы похищенные людские души. Или возносятся в девятиярусный Верхний мир, донося до богов просьбы и моления людей Среднего мира…
«Интересно, где тут заканчивается правда и начинается сказка? – подумал Андрэ, на мгновение забыв, как читает его мысли хозяйка чума. – А может, вообще всё это только суеверие. Как говорят большевики, пережиток прошлого… Хотя какие-то необычные способности у Юлтэк, конечно же, есть…»
– Суеверие, говоришь!.. – усмехнулась она и, резко поднявшись, громко заколотила в бубен. И почти сразу же на глазах у изумлённого Андрэ стенки чума разошлись в стороны, и прямо над ним, едва ни касаясь крыльями деревьев, с курлыканьем закружила стая белых журавлей. Ритм ударов сменился, и небо, темнея на глазах, выплеснуло точно на их стойбище густой поток пылающих звёзд. Казалось, еще миг, и они испепелят всё вокруг!..
– Хватит, хватит! Ты настоящая! Настоящая! – испуганно закричал Андрэ, останавливая Юлтэк. Перестав бить в бубен, она провела несколько раз по нему колотушкой, словно успокаивая, и чум вновь соединил вместе свои стенки, срастив их над головой Андрэ.
– Каждому шаману и шаманке даётся свой запас силы, – начала негромко говорить Юлтэк, – истратив её, мы покидаем этот мир. Большое камлание на вершине священной горы может даже за один раз забрать всю силу. Но зато на какое-то время шаман становится хозяином всей Вселенной. Он может обратиться в волшебную птицу и долететь до самых дальних звёзд, или, наоборот, опуститься в самую тёмную бездну, одолеть в битве любую силу… Когда-нибудь и я отдам всю свою силу и уйду от людей. Но потом вернусь. Может, через сто лет, а может, только через тысячу… – Юлтэк грустно вздохнула, посмотрев на Андрэ. Он хотел было что-то сказать, но она легонько ударила в бубен. И в тот же миг Андрэ оказался сидящим на спальнике в своём чуме, где мгновенно загорелась свеча и жарко вспыхнули дрова в давно остывшей печке. Осторожно приоткрыв вход, Андрэ увидел на брезентовой стенке соседнего чума высвеченный огнём силуэт юной шаманки. Отложив в сторону бубен, она неторопливо разделась и нырнула в свой полог. Сердце Андрэ защемило. Он быстро достал из сумки блокнот с карандашом и начал торопливо зарисовывать прекрасную картину теней, пока она ещё стояла перед глазами…
Утром его разбудили голоса. Один из них явно принадлежал Юлтэк, а второй был чей-то незнакомый, мужской. Андрэ прислушался – ни брат ли её вернулся в стойбище? Но почти сразу понял, что это не так, и начал торопливо одеваться.
– Ты чего, Уйбан, сюда притащился? – спрашивала Юлтэк мужчину без особой радости. – Пушнины у меня сейчас нет, наших тоже никого в стойбище нет…
– Потому и приехал, что никого нет. Думал с тобой наедине чаю попить, поговорить по душам, – отвечал мужчина с вызовом. – Да вот не получилось… Смотрю, у тебя уже другой гость загнездился… – Увидев Андрэ, выбирающегося из чума, приезжий едко добавил: – И красивый какой, прямо как весенний селезень! Где это ты такого разноцветного нашла?..
На ревнивый выпад Уйбана девушка отреагировала с внешним спокойствием:
– Знаю я твой «чай», насквозь тебя вижу, даже и не надейся ко мне подкатить… А «селезня» где нашла, говоришь?.. Сам начальник НКВД прислал к нам на неделю… Вот, знакомься, французский коммунист Андрэ Вели, друг Советского Союза, известный художник-модельер…
Уйбан, прикусив язык, резко сменил тон, неискренне изображая радушие:
– Очень приятно встретить в наших краях такого большого человека! – Он торопливо подошёл к Андрэ, которому едва доставал головой до плеча, и протянул снизу вверх руку. – Уйбан. А если по-русски, Иван Афинович, приёмщик пушнины райпотребсоюза. Рад познакомиться! А вы по-русски разговариваете, или только по-французски?..
– И я рад познакомиться, – ответил Андрэ, заставив себя улыбнуться. – Как видите, немного по-русски разговариваю.
– Вот и отлично! – ещё больше оживился Уйбан, уже почти переставший видеть в французе соперника, но зато нашедший в нём повод остаться в стойбище. – Давайте чайку попьём вместе, поговорим как друзья. Когда ещё счастье выпадет посидеть за одним столом с французским собратом по компартии!.. А ты, Юлтэк, чего стоишь, приглашай нас в чум, кипяти чайник! Я тоже не с пустыми руками приехал… – Он торопливо вернулся к лошади, снял с неё небольшой притороченный мешок и потащил в чум.
Андрэ ничего не осталось, как только последовать за суетливым приёмщиком.
Пока грелся чайник, Юлтэк нарезала хлеб и поставила перед мужчинами деревянное блюдо с варёной олениной. Уйбан добавил к угощению большой кусок жирной жеребятины на рёбрах, заговорщицки подмигнул Андрэ и, водрузив на стол бутылку с прозрачной жидкостью, предложил:
– Давайте понемногу за знакомство… Ты, говоришь, художник? А чё рисуешь?
Андрэ сунул руку в карман куртки, достал портрет Сталина и подал его Уйбану.
– Ни-че-го себе! – подивился приёмщик. – Как живой!.. Ну, за такое дело тем более надо выпить. А вождя, давай, сюда поставим, пусть товарищ Сталин с нами посидит. – Он примостил портрет на дальний край стола, так, чтобы тот смотрел на всех троих. И потянулся за бутылкой.
– Это у вас водка, наверное? – спросил Андрэ.
– Спирт, – уточнил Уйбан. – уже разведённый. Та же водка, только чуть покрепче. – Он налил по щедрой порции в каждую из трех кружек, предназначенных для чая, и быстро поднял свою. – Ну, за дружбу коммунистов всего мира и за здоровье товарища Сталина!
Юлтэк лишь прикоснулась губами к своей кружке, сделав маленький глоток, а Андрэ, глядя на Уйбана и не желая отставать, разом опрокинул в себя холодную жидкость, которая вдруг жарким огнём опалила горло. Он едва не закашлялся и попытался заесть спирт олениной, но это не больно-то получалось.
– А ты молодец, художник! – похвалил его Уйбан. – Почти по-нашенски пьёшь, по-северному! – Он повернулся к Юлтэк, к которой, кажется, на время даже потерял интерес, и то ли попросил, то ли скомандовал: – Налей-ка побыстрей нашему другу воды, пусть запьёт, а то в первый раз горло от спиртяги, небось, перехватило…
Андрэ согласно закивал без слов, торопливо принял из рук девушки ковшик и сделал несколько больших глотков. Огонь внутри погас, но спирт сразу же ударил в голову, и уже минут через пять Андрэ стало тепло и весело. Вторая порция пошла намного легче. «А он неплохой парень, этот приёмщик пушнины, общительный, щедрый…» – мелькнуло в мозгу.
Тем временем Уйбан начал громко и увлечённо рассказывать, как недавно выследил и убил громадного медведя-шатуна, спасая от его зубов и когтей не только соседнее оленье стадо, но и перепуганных оленеводов. Он так правдоподобно излагал историю своего охотничьего подвига и передавал её такими жестами и мимикой, что захмелевший Андрэ невольно заслушался. Но Юлтэк вдруг не выдержала и принялась звонко хохотать, бросая в лицо Уйбану насмешки:
– Это ты-то, Уйбан, шатуна убил?!. Чем убил, счётами своими конторскими?!. Герой-охотник!.. Ну, насмешил! – Она повернулась к Андрэ. – Да он никого в жизни страшнее зайца не убивал!..
Не устояв от её заразительного смеха и такого неожиданного финала леденящей кровь истории, Андрэ тоже захохотал и, взмахнув рукой, нечаянно сбил со стола портрет Сталина. Как ни странно, никто этого не заметил, видимо, алкоголь и смех притупили внимание. Глядя, как безудержно веселятся француз и Юлтэк, Уйбан тоже захохотал вслед за ними и быстро нашёлся – тыкая пальцем в бок Андрэ, он начал повторять раз за разом:
– А ведь ты поверил!.. Поверил!.. Поверил!.. А я же пошутил!.. Разыграл тебя, как городского пацана!..
Когда все затихли, вытирая слезящиеся от смеха глаза, Андрэ услышал, что под ногой у него что-то хрустит. Наклонившись, он поднял сломанную рамку с помятым портретом вождя. Юлтэк и Уйбан застыли в невольном испуге от такого святотатства – пусть даже и случайного, но изрядно помутнённый спиртом мозг Андрэ почему-то решил, что наступила его очередь стать героем. Ему вдруг захотелось похвалиться перед новыми друзьями своей смелостью, талантом и независимостью.
– Подумаешь, – произнёс Андрэ с вызовом, – да я ещё десяток таких нарисую, если захочу! – Покачиваясь, он поднялся из-за стола, подошел к выходу из чума, отодвинул в сторону брезент и небрежно зашвырнул куда-то в снег осквернённый портрет.
Юлтэк, нахмурившись и не глядя на победоносно вскинувшего голову француза, всем своим видом показывала, что не одобряет столь бездумный поступок. Боязливо сжался у стола и Уйбан. Но поймавшего кураж художника уже понесло. Решив произвести ещё больший эффект, он вытащил из-за пазухи письмо наркома Ежова капитану Сёмину и, помахав им перед лицом Уйбана, принялся демонстративно рвать в клочки.
– Что ты делаешь?! – вскрикнула, не выдержав, Юлтэк. – Это же документ!
В ответ Андрэ опять молча проделал путь к выходу и выбросил наружу обрывки письма. А потом вдруг жестом фокусника выдернул из кармана ещё один точно такой же бланк с грифом НКВД. И пьяно рассмеялся:
– Не только шаманы, но и художники бывают волшебниками! Да я сам в Париже напечатал эти письма на своей машинке, сам поставил подпись вашего «железного наркома» Ежова и сам нарисовал его печать!.. И все мне поверили… И ваш главный и особо про… проницательный чекист Сёмин тоже поверил!.. Нехорошо, да?!. Согласен, я нехорошо поступил… непорядочно!.. Но иначе бы никто и никогда не пустил меня так далеко на ваш север. А я очень хотел… мне очень нужно было сюда попасть. Потому что… потому что… – Он закачался и с трудом успел ухватиться за жердь остова чума – …потому что мне надо… надо… пойти спать…
Уйбан и Юлтэк, не сговариваясь, разом подхватили Андрэ с двух сторон, повели его к себе и уложили в спальный мешок прямо в одежде. Когда они возвратились назад, Уйбан тут же принялся унижать столь неожиданно и быстро захмелевшего соперника:
– Болтуны эти французы! И слабаки! Вон какой верзила, а от трёх рюмок сломался. Не зря их наши всегда били! А у меня вот – ни в одном глазу! Вот я сейчас, к примеру…
– …заберёшь остатки своего спирта и поедешь спать к оленеводам, которых спас от шатуна, – оборвала его Юлтэк. – И больше с такими подарками сюда не показывайся! Это я при французе промолчала…
Рассчитывавший на другое окончание вечера, Уйбан обиженно засопел, молча оделся, заткнул бутылку пробкой, сунул её за пазуху и вышел на улицу. На глаза ему попался клочок письма Ежова. Наклонившись пониже, он увидел на снегу ещё несколько обрывков, собрал их и засунул в карман. Портрет Сталина пришлось искать дольше, но и его Уйбан сумел найти и спрятать под шубой. «Так-то лучше будет, – подумал он, – а то вдруг кто-то чужой увидит, тогда всем нам крышка…»
Наутро голова Андрэ раскалывалась так, будто по ней колотили молотом. С трудом дотянувшись до аптечки, он разжевал таблетку аспирина, подождал минут пятнадцать, пока отступит боль, и медленно вылез сначала из спальника, а потом из своего жилища. Время было не раннее, над стойбищем ярко светило солнце, отражаясь от сверкающего свежего снега, над трубой чума Юлтэк клубился дымок. Мысль о кружке спасительного чая для пересохшего горла подтолкнула Андрэ вперёд, но очнувшаяся совесть тут же заставила остановиться. Он смутно помнил, что, кажется, вчера вёл себя не слишком хорошо – бахвалился перед Юлтэк и её другом своей смелостью и талантом, как в глупой юности перед друзьями-собутыльниками. «Нашёл перед кем хвалиться, идиот! – мысленно выругал он себя. – И зачем было так напиваться?! Опять кровь русских предков сыграла… И что теперь Юлтэк обо мне подумает?.. Как в глаза ей смотреть?.. Хорош представитель европейской культуры…»
Он несколько раз порывался пойти к её чуму, но снова и снова продолжал переступать с ноги на ногу в двух шагах от своего жилища. В конце концов через брезентовое полотно донёсся голос Юлтэк:
– Хватит снег топтать, чайник скоро весь выкипит…
Сгорая от стыда, Андрэ переступил порог чума и принялся долго и пространно извиняться, сетуя то на свою глупость и дурную кровь, то на коварный спирт, который пил первый раз в жизни. Юлтэк выслушала его молча, не перебивая, а потом поставила перед ним кружку с горячим чаем и произнесла, снова перейдя на «вы»:
– Можно я вам правду скажу?
– Говорите… – обречённо выдохнул Андрэ.
– Не люблю хвастунов. Особенно мужчин. Я и за Уйбана из-за этого замуж не пошла, хотя он несколько раз звал… А вам хочу посоветовать: когда начнёте хвалиться в следующий раз, помните, что вы не в Париже, и у наших чекистов даже в тайге за деревьями уши есть… Вы помните, что вчера со Сталиным сделали?..
Андрэ сунул руку в карман и, ничего там не обнаружив, вдруг, как в каком-то тумане, увидел самого себя, швыряющего изломанный портрет из чума. И ужаснулся пьяному безрассудству. Быстро допив чай и молча кивнув Юлтэк, он вышел на улицу и принялся искать портрет, но толстый слой свежего снега скрыл все вчерашние следы – найти поруганного вождя не удалось…
Конечно же, Андрэ и не осмелился напомнить в этот день Юлтэк о бабушкином вьюке, он даже не пошёл к ней на обед, хотя из соседнего чума в урочный час донёсся манящий запах мясной похлёбки. Юлтэк тоже не позвала Андрэ, хотя неотступно стояла перед его глазами, не потерявшая красоты даже в обиде от его пьяной выходки. В конце концов рука Андрэ невольно потянулась за блокнотом, и он принялся рисовать её портреты – первый, второй, третий… Рядом с оленем, у горящей печурки, с бубном в руках… А потом вдруг – на подиуме, в строгом вечернем платье, в декольте, в мини-юбке для тенниса, в… Когда стемнело, он лишь машинально зажёг свечу, не в силах отложить блокнот и карандаш…
У входа чуть скрипнул снег под подошвами, и дверь чума неожиданно распахнула Юлтэк, заставив Андрэ вздрогнуть и резко вскочить со спальника.
– Не надо так пугаться, я только проверить зашла, не умерли ли вы с голоду, – иронично объяснила она свой визит.
– Нет, не умер, – машинально ответил Андрэ. И добавил, хотя весь день не прикасался к еде: – У меня… у меня тут хлеб есть и колбаса…
– Значит, я зря обед варила и мясо сейчас жарила?.. – Она повернулась к выходу.
– Нет-нет, – засуетился Андрэ, одной рукой останавливая Юлтэк, а второй пытаясь закрыть блокнот и неловко роняя его на пол. – Я сейчас, если вы зовёте… Мне просто стыдно было перед вами… Я сейчас…
Андрэ быстро наклонился за блокнотом, чтобы заснуть его в сумку, но внимание Юлтэк уже было приковано к раскрывшейся страничке с её портретом. Она протянула руку:
– Можно посмотреть?
– Да это просто наброски… Мои фантазии…
– Тем более интересно…
Он обезоружено вздохнул и протянул ей блокнот. Юлтэк начала перелистывать страницы, и Андрэ увидел, как удивлённо вспыхивали её глаза, а после рисунков на подиуме заблестели восторженно и смущённо. Щёки девушки слегка порозовели.
– Как красиво… – негромко произнесла она. – Меня никто никогда не рисовал… Я и во сне не могла себя увидеть в таких прекрасных нарядах!.. Вы – настоящий волшебник!..
Теперь наступила очередь смутиться Андрэ, он начал снова что-то бормотать про рабочие наброски, а потом, собравшись, предложил:
– А давайте я до отъезда нарисую ваш настоящий портрет. Вы согласитесь немного мне попозировать?
Конечно же, она сказала, что согласится.
Их прежнее отношение друг к другу было восстановлено. Андрэ ещё никогда в жизни ни ел такого вкусного мяса, к тому же при свечах и в обществе необыкновенной северной красавицы, в которую просто нельзя было не влюбиться…
А назавтра его ждал очередной сюрприз. Войдя в чум Юлтэк на традиционное утреннее чаепитие, он сразу обратил внимание на разложенную в правой женской половине жилища одежду и обувь из меха и замши, расшитую цветным бисером и красивыми узорами. Не удержавшись, Андрэ тут же бросился рассматривать и с восхищением перебирать в руках невиданное богатство, словно старатель, чудом открывший золотую россыпь, а Юлтэк, глядя на него, наслаждалась произведённым эффектом.
– Это всё из одного бабушкиного вьюка?! – наконец-то сумел он что-то произнести.
– Не только из её вьюка, но и из моего тоже, – она весело засмеялась. – И у сестрёнки из приданного кое-что повытаскивала…
– И ты столько дней прятала от меня такую красоту!
– Понимаешь, – она перешла на серьёзный тон, – старинную одежду мы теперь надеваем только в праздники, и надо было, чтобы праздник наступил.
– А что, сегодня какой-то праздник? – не понял он.
– Да, праздник. Праздник исполнения мечты. Ведь ты же очень хотел этого?..
– О, Юлтэк, если бы ты знала, как я тебе благодарен! – Андрэ едва ни рухнул перед ней на колени… Я сейчас, наверное, самый счастливый человек в мире!..
– Ты своими рисунками вчера тоже сделал меня счастливой, – ответила она, чуть покраснев, – так что мы с тобой в расчёте… А теперь давай пить чай, и ты будешь мне рассказывать, как и где хочешь заснять моё «богатство»…
Поскольку сама судьба разом послала ему столько необычных костюмов и даже потенциальную манекенщицу, Андрэ решил устроить некое подобие настоящего дефиле. Поставив треногу с аппаратом метрах в семи от жилища Юлтэк, он протоптал прямую ровную тропинку в снегу от входа в чум до кинокамеры. По его задумке, одев очередной наряд, Юлтэк должна была выходить из чума и направляться к нему, а потом, развернувшись у камеры, возвращаться назад и исчезать в жилище. Договорились, что начнёт она демонстрацию с тёплой зимней одежды, переходя затем к осенней и летней.
Облачившись в шубу-парку, шапку, отороченную соболем, тёплые брюки мехом внутрь и оленьи унты до колен, Юлтэк появилась из чума самим воплощением северной оленеводки или охотницы в разгар зимних холодов. Широко улыбаясь, она пошла к камере.
– Нет-нет-нет! – замахал руками Андрэ. – Ты что, за дровами собралась?! Нет, по подиуму так не ходят!.. Подожди, я сейчас покажу… – Он быстро пробежал к чуму и пошёл к камере, заводя ногу за ногу и слегка покачивая бёдрами. – Вот так надо! Ну-ка, попробуй…
Глядя на него, Юлтэк не смогла сдержать усмешки – настолько забавным и неестественным выглядел большой и мужественный мужчина в роли поигрывающей задом девицы, которая хочет кого-то соблазнить. Но Андрэ не шутил и серьёзно заметил:
– Ты не хихикай, а учись!
Конечно, не с первого и не со второго раза, но у Юлтэк постепенно стало получаться – помогла природная грация и умение управлять собственным телом. И вскоре девушка вошла во вкус, вышагивая по заснеженной поляне, почти как настоящая манекенщица по подиуму. Сняв верхнюю парку, она осталась в зимнем распашном камзоле на меху с поддетым под него нагрудником-фартуком, богато расшитым бисером и украшенным понизу целой гирляндой медных колокольчиков. Когда Юлтэк двигалась по тропинке, эти колокольчики тонко и нежно пели, словно далёкое-далёкое оленье стадо. Андрэ был на седьмом небе…
Зимняя одежда сменялась более лёгкой осенней из замши, обычные унты до колен – то длинными торбазами, полностью закрывавшими ноги девушки, то совсем короткими подобиями ботинок с чулками-ноговицами над ними. И всё это было с редким изяществом расшито мехом, украшено узорами из разноцветной кожи и бисера. «Да, не зря тунгусов в старину называли аристократами Сибири», – не раз возвращаясь к этой мысли, Андрэ крутил и крутил ручку съёмочного аппарата, не жалея плёнки.
Солнце начинало садиться, и вот-вот надо было заканчивать съёмку. От неподвижного стояния у Андрэ замёрзли ноги, и он начал потихоньку притопывать, стараясь не сбить наводку объектива. А Юлтэк, судя по всему, наоборот, только разогрелась из-за ходьбы перед камерой и переполнявших эмоций. Сменив несколько летних, расшитых разными узорами камзолов и пар обуви из цветного сукна, она в завершение показа грациозно выскользнула из своего жилища в одном замшевом натазнике, похожем на короткие шорты, и в узорчатом разноцветном нагруднике, завязанном на спине одной тесёмкой. Видимо, окончательно почувствовав себя одной из знаменитых красоток на подиуме, она распустила волосы, которые плескались густыми чёрными волнами и скатывались по плечам, груди и спине ниже пояса. У Андрэ перехватило дыхание. Когда Юлтэк, слегка зардевшись, помахала рукой в трёх шагах от кинокамеры и, развернувшись, неспеша пошла к обратно, Андрэ не дождался, пока она исчезнет в чуме – перестав крутить ручку аппарата, он, как загипнотизированный, двинулся вслед за девушкой.
Подсвеченные закатом на стенке чума, две тени медленно слились вместе, а потом начали переплетаться и двигаться в любовном танце…
Уйбан, завернувший к Юлтэк по дороге от оленеводов, появился на стойбище лишь немного позже и увидел танец теней во всей красе. В отчаянье ударив кулаком по луке седла, незадачливый жених даже не стал слезать с лошади и зло погнал её рысью в сторону города и долгой неприветливой ночи.
А их ночь пролетела незаметно.
В сумерках зимнего утра, положив голову на большое тёплое плечо, Юлтэк неторопливо рассказала Андрэ о своей давно умершей матери и о неизвестно где сгинувшем отце-шамане, которого забрали чекисты, о бабушке-удаганке, передавшей ей перед уходом на небо свой дар вместе с духами далёких предков… Андрэ молча слушал и понимал, что ему тоже надо рассказать Юлтэк ещё очень-очень многое… Конечно же, думал он и о том, как им теперь быть дальше – двум внезапно нашедшим друг друга половинкам столь разных миров. На волне вспыхнувшей любви Андрэ был готов хоть завтра подхватить Юлтэк со всем её скарбом и тут же увезти к себе на родину, преодолев все препоны. Но как она там будет жить, что делать?.. Его внезапно озарило: а почему бы ей не стать в Париже манекенщицей, ведь у неё же это неплохо получается… Первой моделью азиатской внешности на европейском подиуме? А что, это могло бы стать не только большим скандалом, но и настоящим переворотом в моде! Да ещё в сочетании с её родной одеждой!.. Вот захочет ли Юлтэк покинуть свою тайгу, уехать в неведомую Францию, оказаться среди другой культуры, чужих людей, говорящих на непонятном языке?.. Но он же будет рядом с ней, любимой… Нет, надо будет немного прийти в себя и вечером спокойно поговорить об всём…
Сидя напротив друг друга с сияющими глазами, они неторопливо пили чай. А потом долго не могли распроститься. Юлтэк надо было пойти проверить ловушки на соболя и горностая, но, что-то предчувствуя, она всё тянула и тянула со сборами. Наконец, они обнялись в последний раз. Андрэ направился в свой чум за блокнотом и карандашом, а она надела лыжи, закинула за плечо ружьё и быстро скрылась в заснеженном лесу…
Возвращаясь вечером на стойбище, Юлтэк ещё издалека заметила, что ни над одним из чумов не вьётся дымок, а, подойдя поближе, увидела, что поляна перед жилищами густо утоптана чужими следами. Сердце её сжалось: неужто утреннее предчувствие оказалось верным?!
Заглянув первым делом в чум Андрэ, она по разбросанным в беспорядке вещам и рисункам на полу с оставшемся на них снегом от валенок, поняла, что произошло что-то нехорошее. Юлтэк быстро нырнула в свой чум, достала бубен и начала негромко в него постукивать. Через считанные минуты перед её взором возник кабинет начальника НКВД, где перед грозным чекистом сидел Андрэ с синяками и кровоподтёками на лице. Капитан Сёмин с искажённым ненавистью лицом тряс перед лицом Андрэ поломанной рамкой с помятым портретом Сталина и громко кричал о надругательстве над вождём, о подлой шпионской душе и фальшивках вкравшегося в доверие врага. Андрэ слушал его молча, опустив глаза, на стол, где лежало несколько клочков собственноручно разорванного им письма наркома.
Затем Сёмин, подняв трубку телефона, попросил соединить его в Москве с приёмной наркома НКВД и с возмущением начал рассказывать о поддельном документе за подписью товарища Ежова, о разоблачённом и задержанном агенте западной разведки Андрэ Вели, о его шпионских планах по проникновению на секретные объекты Сибири. И в итоге попросил утвердить решение областной тройки НКВД по иностранному гражданину. Судя по всему, добро было получено, и Сёмин начал быстро и с удовлетворением что-то писать на служебном бланке. Юлтэк хорошо разглядела последние слова, подчёркнутые жирной чертой: «… приговорить к высшей мере социальной защиты – расстрелу…» Капитан нажал на кнопку звонка, и в кабинет вошли те же самые милиционеры Спасский и Слепцов, что несколько дней назад привезли Андрэ на стойбище. Только теперь они с ним не церемонились, а грубо завернули руки и вытолкнули в коридор.
Увидев всё это, Юлтэк, подхватила бубен с колотушкой, быстро встала на лыжи и помчалась к Священной горе. Путь до неё был не близок и забрал почти все силы девушки, а ведь ещё надо было взобраться на самый верх по скалистому склону – уже без лыж, проваливая в снег между каменными глыбами и увязая в снегу то по колено, то по пояс. Поднявшись, наконец, на вершину, она упала в изнеможении. Но тут же поднялась на колени, вскинула над головой бубен и, призывая своих духов-помощников, начала камлание – самое большое в своей жизни и самое главное…
Только подойдя к месту расстрела на старом заброшенном кладбище за городом, где ещё с лета было вырыто десятка полтора могил, Андрэ окончательно осознал всё происходящее. Он попытался на минуту остановить своих палачей, чтобы написать и передать несколько прощальных слов любимой Юлтэк и матери в далёкий Париж. Но в ответ на просьбу старший из чекистов, зло выругавшись, ударил его прикладом. Андрэ запнулся и упал. И в этот миг на него и конвоиров вдруг обрушился страшный по своей силе, слепящий снежный вихрь. В какие-то мгновения всё утонуло в сплошном мраке, в котором почти сразу раздался леденящий душу многоголосый волчий вой. В темноте начали вспыхивать зелёные огни звериных глаз, берущих в круг расстрельную команду и их жертву. Чекисты начали в панике беспорядочно палить во все стороны и разбегаться с криками ужаса. В это время откуда-то сверху спикировала огромная, похожая на орла птица. Она подхватила лежащего на снегу Андрэ и взмыла в небо, унося его от смерти.
Он очнулся на полу своей мастерской-мансарды, шепча имя Юлтэк. За окнами виднелись знакомые силуэты Парижа. Андрэ тяжело поднялся, пытаясь понять, что с ним случилось. В первый момент ему показалось, что не было никакой поездки в Россию и в Сибирь, что всё это ему только приснилось. Но потом он перевёл взгляд на пол и увидел на нём несколько вырванных из блокнота рисунков, сделанных в чуме. Взяв в руки портрет Юлтэк с бубном, Андрэ горестно опустил голову, поняв, что любимая спасла его ценой своей жизни. За окнами начал валить густой белый снег, нетипичный не только для осенней, но даже и для зимней Франции. Это был последний знак прощания его любимой Юлтэк.
…Четверть века спустя, уже тронутый сединой Андрэ Вели – признанный кутюрье высокой моды стоял чуть в стороне от помоста в старейшем саду Парижа Тюильри, где в очередной раз проходил показ его коллекции, навеянной северными мотивами. Модели дефилировали по подиуму в расшитых шубах и сапогах, в платьях и костюмах, отделанных национальными орнаментами, мехом, замшей и вышивками. Зрители и коллеги восторженно принимали каждый наряд, но сам Андрэ на фоне яркого праздника красоты, экзотики и совершенства линий выглядел погасшим и одиноким. Он до сих пор не мог забыть свою прекрасную шаманку, а этот показ делал боль воспоминаний лишь острее. Великий кутюрье почти не смотрел на манекенщиц, но вот по залу пронёсся то ли общий вздох, то ли возглас восхищения. Андрэ поднял голову и увидел, как на подиум в том самом набедреннике и нагруднике вышла… Юлтэк! Сердце его оборвалось. А экзотическая модель легко и изящно зашагала по помосту, срывая восторженные аплодисменты и крики «браво!» Застыв в эффектной позе на краю подиума, она обвела острым взглядом таёжницы ряды зрителей и модельеров, явно кого-то выискивая, и когда её глаза, наконец-то, нашли у края помоста потрясённого Андрэ, на лице Юлтэк засияла счастливая улыбка.
Коллажи к рассказу созданы из фотографий автора и сгенерированы им в нейросети.